Рианн вздохнула. Она помнила те дни, когда пережила свою мнимую беременность, как центурион хотел заставить её избавиться от ненужного ребёнка, как она боролась за него, как она сильно хотела родить его и стать матерью. Сейчас же момент для этого был самым нехорошим. Как же сейчас он был ей ненужен, как и центуриону тогда, осенью… Ну, почему? Почему всё так не вовремя?
Неужели она понесла после того, последнего раза, когда он набросился на неё, когда был пьян, когда последнюю ночь ночевал дома, когда был ещё жив? Тогда он говорил о смерти, о том, что погибнет, и никто не вспомнит его и не пожалеет о нём. Тогда в последний раз Рианн была с мужчиной, полтора месяца назад… Ей казалось, что он успел выйти из неё, он всегда так делал. Рианн пыталась вспомнить и, как ни силилась, не могла. Неужели всё случилось именно тогда, в ту ночь?
Как же она не хотела этой близости с ним тогда, ведь понимала, что всё неправильно, что рядом была жена его, а всё равно сдалась, позволила ему, и даже получила то, что хотела, она кончила, ярко, сильно. Она не должна была, вот боги и наказали её этим ребёнком, дали ей ещё одно испытание. Она родит ребёнка от давно погибшего отца, от римского центуриона Марка Луция. И он будет похож на него, будет таким же темноволосым и темноглазым, смуглым и невысокого роста. И это будет ещё одна месть ей от богов. О, Фрейя… Она будет смотреть на своего ребёнка, и будет постоянно видеть в нём его отца, римлянина, своего бывшего хозяина. Худшего наказания и не придумать.
Рианн вздохнула и поднялась на ноги, стёрла с лица следы слёз. За эти полтора месяца жизнь её так круто изменилась, что и не знаешь, чему радоваться. Остался ли бы он лучше жить, и она жила бы с ним, как и раньше, или то, как сейчас обернулась с ней её жизнь?
Что происходит? Почему боги так гневаются на неё? Что бы она ни делала — всё время какие-то препятствия, словно идёшь против ветра.
Вроде бы начало потихоньку всё устраиваться, получила свободу, так долго её ждала, вернулась домой, тоже, так этого хотела, всё как будто начало образовываться: дом, быт, жизнь… И тут — на тебе, Рианн-дурочка, чтоб не радовалась лишний раз.
Сначала Крикс со своими проклятьями, хорошо хоть, что дальше просто лапанья не пошёл, а ведь она ему в дочери годится или в невестки. А потом ещё этот ребёнок… И как столько времени она не обращала на это? Ведь замечала же, что всё как-то не по себе, то тошнит вдруг, то усталость какая-то вдруг навалится, то есть не хочется… Думала, это от работы, от перемен вокруг, точно, дурочка, а это её ребёнок так о себе заявляет… Вот этой тошнотой и усталостью…
Этот римский центурион даже после смерти попортит ей кровь, ещё долго будет она помнить о нём.
Рианн снова вздохнула. Может, и не всё так плохо было у неё? Нет, в первые месяцы жизни с ним он, конечно, зверствовал, применял силу, устанавливал правила, брал своё, когда хотел. Потом, уже после его ранения, он стал как будто мягче, добрее к ней, даже извинялся, если делал больно, благодарил, да и близость с ним стала приносить приятные ощущения. Вот и ребёночек этот оттуда…
Что сейчас уже думать об этом? Ничего не вернёшь. Как не вернуть матери и отца, как не вернуть прошлой жизни до центуриона, так и не вернуть самого этого центуриона. Он погиб в стычке со свенами, и его больше нет, остался только его ребёнок, который благополучно живёт и растёт в её животе, и ему, как и его отцу, наплевать на все проблемы и трудности, что он создаёт ей своим существованием. Но и вытравливать его горькими травами Рианн тоже не будет… Нет.
Отца у этого дитя не будет, у него будет только мать, и его стоит пожалеть за это, он — несчастный сирота с самого начала своей жизни. Эх, подумать только, этот центурион успел ей сделать его в последний день, в последнюю свою ночь. Наверное, это что-то значит… Боги, может быть, уготовили ему особую жизнь и судьбу? Иначе, зачем тогда это всё? Какой во всём этом смысл?
Да и ей самой, возможно, другого в будущем не будет, её никто не возьмёт в жёны, вряд ли она сама полюбит кого-то, да и кто из местных парней даже посмотрит в её сторону? Крикс назвал её чучелом, конечно, с обрезанными волосами, сильно похудевшая за эту зиму, она потеряла всю свою былую красоту, а ведь ей ещё нет и восемнадцати зим. Может быть, этот римский ребёнок будет единственным смыслом её будущей жизни? Она благодаря ему не будет одинокой.
Ну и пусть, что отец его римский центурион, она, Рианн, всё-таки его мать. Он будет у неё, а она будет у него. Вот и всё.
Она снова вздохнула, в какой уже раз? Этих вздохов и разочарований ещё много будет в её жизни.
Часть 22
Через пару дней она пошла за козой на лесную опушку. Спускался вечер, и летний лес вокруг шумел в мягких потоках тёплого ветра. Вокруг цвели цветы, дикие пчёлы перелетали с цветка на цветок, свистели птицы. Всё зелёное и цветное вокруг радовало глаз и наполняло сердце покоем и надеждой. Всё будет хорошо, всё должно быть хорошо. Как здорово вокруг, какое всё живое, наполненное жизнью: и лес, и трава, и птицы, и даже само небо! Нельзя унывать, когда вокруг так хорошо.
Навстречу ей из кустов шиповника вышел человек, и Рианн замерла с опаской. Это охотник. Он шёл с луком и лёгким копьём, у ног его вилась охотничья собака. Рианн облегчённо выдохнула, узнав старшего сына Крикса — это Гален. Интересно, а как он сейчас относится к ней? Его сердце тоже полно ненависти, как и сердце его отца?
— Здравствуй, Рианн. — Он поздоровался с ней первым, и свенка провела языком по сухим губам, дрожащими пальцами поправила платок на голове: не видно ли её обрезанных волос? Хотя всё в посёлке уже, наверное, знали, какой она вернулась.
— Здравствуй, Гален… — ответила.
Стояла и смотрела на него, пока он подходил. Собака у него новая, Рианн не знала её, подбежала к ногам, навострив лохматые уши, рыкнула на незнакомого человека, но хозяин свистнул её, и она вернулась к нему. Хвала богам, а то Рианн показалось, что и она против неё ополчится, как и все в посёлке.
— Куда идёшь? Вечер уже, а ты от посёлка… — Подошёл совсем близко, на поясе его висела тушка подстреленного зайца, ну, значит, охота его была удачной.
— Я за козой, тут, недалеко… — Рианн неопределённо махнула рукой, не сводя взгляда с мужского лица.
Он изменился, что ли, будто взрослее стал, серьёзнее, лицо вытянулось, скулы обострились, подбородок заострился, на нём начал пробиваться светлый пушок первой бороды. Всего год прошёл, а он так изменился, хотя, даже и не год ещё. Жаль, что Крикс его отец, он даже чем-то неуловимо похож на отца. Только сейчас Рианн заметила: глазами, серыми, смотрящими словно мимо, чуть заметным прищуром их. Странно, что при такой внешней схожести с отцом, он при всём при этом всегда неплохо относился к Рианн, при том, что сам Крикс её ненавидел все последние годы.
— Пойдём, я провожу тебя, — предложил вдруг, и Рианн удивилась, ответила молодому свену вопросом:
— А домашние тебя не потеряют?
— Нет, я сказал, чтоб не ждали рано.
Рианн быстро отыскала свою козу и вела её за собой на верёвке, та побаивалась собаки и бежала быстро домой, даже сдерживать приходилось, чтобы самой следом не бежать. Уже на окраине посёлка Рианн остановилась и заговорила:
— Тебе лучше со мной не идти, нельзя, чтобы нас видели вдвоём, отец тебя не поймёт…
— Пошли по полю? Выйдем огородами, я провожу тебя до дома. Я хочу проводить тебя. Уже сумерки, никого нет, нас не увидят, кто в такое время, вечером, на поле может быть? Не бойся. — Он упрямо настаивал.
Рианн только кивнула, ну, если он так хочет. Во дворе дома свен отвязал от пояса зайца и, привязав его за задние лапы под крышей навеса, принялся умело и ловко снимать шкуру со своей добычи, орудуя своим охотничьим ножом. Рианн стояла рядом, держа козу на верёвке, и при виде окровавленной тушки зайца почувствовала, как начала подкатывать знакомая тошнота. Отвернулась, прикрывая глаза, а потом пошла прятать козу в сарае, надо успеть подоить её, пока на улице ещё всё видно.