Это потом она стала позволять ему целовать себя, и было видно, что целоваться ей всё-таки нравится, она перестала отворачиваться и избегать поцелуев, и губы её стали мягкими и нежными, без прежней сухости и напряжения. Ему нравилось ловить её горячее дыхание, целовать её тогда, когда она была под ним, когда он овладевал её телом, когда входил глубоко и сильно. Она всегда закрывала глаза, и ресницы её трепетали, она была вся его с головы до пят.
Он вспоминал её грудь с твёрдыми бугорками сосков, её мягкость под губами и языком, её живот, бёдра… О-о-о… Что же он делает? Вот неразумный… Впервые за столько дней он почувствовал это, он завёлся от мыслей о ней, он впервые думал не о смерти, о боли, о голоде, а о женщине. Он хотел женщину, хотел близости с девушкой, хотел утолить именно этот голод.
Женщины всё время были рядом: жёны вождей, просто поселенки, рабыни, дочери, девочки, девушки, но все они воспринимались, как враги, как часть враждебной массы вокруг. Глядя на них на всех, он ни разу не почувствовал того, что чувствовал сейчас при мыслях о прошлом. Возбуждения. Желания обладать женским телом. Погрузиться в сладкий мир удовольствия. Любить…
Он резко открыл глаза. О чём это он? Любить? Он так подумал сейчас? Кого любить? Холодную неприступную свенку по имени Рианн? Её, что ли? О чём он? О какой такой любви может быть речь? Нет, конечно же, нет и нет! Она такая же свенка, как и все вокруг, из той же враждебной массы. Она ненавидит его, как и все здесь…
А оголённые возбуждением чувства спорили с рассудком, нет, она не позволила этому Галену-сопляку делать ему больно, не разрешила бить и ломать кости… Почему? Она ведь легко могла отомстить за всё руками этого щенка. Почему тогда?
Снова перешагнула через свою месть? Как в прошлый раз? И что? Что теперь будет? Как и тогда, она снова проявит заботу и интерес? Так, что ли?
«Рианн, милая моя Рианн, ты одна здесь, на кого у меня есть надежда. Ты вдохнула в меня жизнь… Ты — сама жизнь для меня. О, боги…»
И впервые за все эти дни у свенов в плену он почувствовал, как защипало в переносице подступающими слезами. Нет! В прошлый раз она тоже заставила его плакать, от отчаяния, от боли, от страха и злости. Сейчас же это были слёзы, рождённые надеждой, какой-то непонятно откуда взявшейся благодарностью, будто это был уже решённый вопрос.
Она поможет ему… Она поможет…
* * * * *
Часть 27
Рианн была ошеломлена произошедшим. Он здесь! Совсем рядом, живой и сравнительно здоровый. Да, он похудел, оброс, смотрит затравленно, словно всё время ждёт подвоха от всех, но это он! За эти месяцы он, видно, достаточно получал от всех, поэтому и живёт в постоянном ожидании очередного пинка. Теперь ты тоже раб, хлебни такой жизни, распробуй её вкус. Интересно, понравится тебе или нет?
Конечно же, нет, ты всегда смотрел на рабов сверху вниз, и теперь боги и тебя сделали рабом, и как оно тебе сейчас? Не сладко?
Она не могла заснуть, маялась, потом всё же поднялась, закутала плечи в плащ, обшитый заячьим мехом. Огонь в очаге уже давно прогорел, а угли подёрнулись пеплом. Через дымник в крыше тянуло ночной прохладой. Хоть и лето, а ночи всё одно холодные. Хоть дождя нет, и то хорошо.
Скоро вернётся Крикс, он узнает, что центуриона невозможно обменять на его младшего сына, и что тогда он будет делать? Должно быть, центурион дорого обошёлся ему, а Крикс очень ценит своё серебро. Просто так он не убьёт его: не простит себе такой убыток. Может быть, тоже попробует продать куда-нибудь в другой посёлок, в другое племя? Он в любом случае попытается вернуть свои деньги, или Крикс не Крикс, и Рианн совсем не знает его.
Кто бы мог подумать, что он жив. Все уже давно оплакали его, похоронили мысленно, а он ещё живёт.
Рианн вздохнула. Его ребёнку уже три месяца, четвёртый, он растёт в её животе, и скоро, наверное, начнёт щевелиться, а потом свой живот Рианн не спрячет под подолом платья. Все замужние женщины с гордостью носят свои животы, боги одарили их детьми, они плодны и радуют своих мужей сыновьями. И только Рианн боится того дня, когда её живот уже не скроешь. Сейчас все гадают, где она была и чем занималась всю зиму? Когда станет ясно, что она беременна, её возненавидят ещё больше.
В голове сама собой всплыла фраза римлянина: «Тебя никто не обижает?» Он об этом спросил её. Конечно, это же ясно как день, любой об этом знает: надеяться на тёплый приём ей не приходится. Все косятся, шепчутся, мальчишки обзываются, молодые парни думают, как залезть ей под юбку, но пока всё только намёками, и всё ещё можно терпеть. А потом? Что будет потом? Ей не дадут покоя, пока не сживут со света? Её и её неродившегося ребёнка центуриона.
О том, что это ребёнок центуриона знают двое: Крикс и его сын. Гален будет молчать, чтобы не сделать ей хуже, а вот Крикс, тот молчать не будет, весь посёлок будет знать, что у неё в животе зреет римское семя.
Рианн усмехнулась с горечью и почувствовала, как снизу вверх резко начала подниматься знакомая тошнота. Сейчас её вырвет! О, боги…
Она метнулась к помойному ведру у двери, еле-еле успела сорвать тряпку, закрывающую его, склонилась в мучительных судорогах. О, как же плохо ей было…
На ужин она от пережитой встречи с бывшим хозяином так и не смогла что-нибудь съесть, поэтому желудок был пуст, и рвало её только горькой тягучей слюной и кислотой. Тьфу! Да что же это? Сколько уже можно это терпеть?
Она стёрла с губ горечь рвоты и выпрямилась. Небольшой камень в кладке стены чуть сдвинулся у неё под рукой. Этого не хватало. Несколько лет назад отец скреплял раствором камни стен, и что теперь? Её дом в любой момент может рухнуть ей на голову? Этого ещё не хватало!
Рианн склонилась и потрогала камень, зажатый между двумя большими валунами. Может быть, она сможет сама укрепить его? Может, не всё так страшно, как кажется?
Она немного раскачала камень, и он легко вышел из кладки стены. Странно. Он почему-то был абсолютно чистым, на нём не было и следов глиняного раствора. Неужели отец забыл укрепить его или сделал это специально? Зачем?
Рианн осторожно засунула руку в образовавшуюся дыру в стене, оставшуюся от вынутого камня, и тут же резко отдёрнула руку. Что там? О, Донар… Что это? Что-то мягкое… Крыса? Мышь? Сердце стучало в груди от страха. Да что же это, о, боги?
За то время, пока была на ногах, она успела раздуть угли и накидать на них немного древесной ветоши из коры и щепок, всё это давало мало света, а полумрак — не лучший помощник в подобных случаях, воображение рисовало невесть что. Рианн набралась смелости и снова просунула руку в стену. Она вытащила на свет тяжёлый полотняный мешочек, отбросила его от себя. Даже не открывая его, она знала, что это. Это деньги. Серебро Крикса, то, что занял отец у него на покупку быков год назад. Те деньги, которые стоили ей свободы. Чтобы вернуть их, Крикс продал её римскому центуриону, и Рианн стала рабыней и наложницей в римской крепости.
Ох, что же это? Это большая сумма, это очень большая сумма. Таких денег она сама ни разу в жизни не держала в руках. Примерно такую же сумму центурион осенью заплатил за неё, а сам потом всю зиму жил, считая гроши и еле-еле сводя концы с концами. Это большие деньги. Но что теперь Рианн делать с ними? Потратить их? Приготовиться к зиме? Купить дров, зерна, корову?
Это — деньги Крикса! Это его грязные деньги! Его подлые деньги, стоящие ей свободы и чести!
Она жила, не имея таких денег, готовилась к зиме, знала, что через полгода станет матерью, будет нуждаться, будет сильно нуждаться, но рассчитывать на эти деньги она не хочет, не может. Это — грязные деньги! Крикс заработал их, торгуя с римлянами вином, продавая им своих соплеменников, ссуживая в долг, нехорошие деньги, подлые деньги… Они не будут впрок! Будь они прокляты!
Рианн понимала умом, что совсем не из-за этих денег Крикс увёл её в римскую крепость и продал центуриону, эти деньги были только предлогом, нет, всему виной был Гален и его чувства к ней. Но всем своим существом она понимала, что не может теперь тратить их, как свои. Это деньги Крикса! Пусть бы он подавился ими! Может, тогда он оставит её в покое? Перестанет злиться на неё, и ждать, когда же местные парни доберутся до неё, поимеют и прирежут…