Автоматы продолжают огонь короткими расчетливыми очередями. И еще один пикировщик врезается в море. Гиммельман доложил Новику: этот самолет сбит расчетом Гутника. Женщины под площадкой зенитной батареи кричат "ура". Это и их победа!
Дифферент на нос становится критическим. Приходится затопить пятый кубрик - последний наш резерв в корме. Краснофлотцы и женщины-пассажирки выносят оттуда раненых.
Женщин с детьми тем временем сажаем в опущенные на палубу шлюпки. Наготове и оба моторных катера. Положение корабля таково, что нельзя знать, сколькими минутами мы будем располагать, если не выдержит напора воды какая-нибудь переборка.
И еще от одной бомбы не удалось отвернуть. Она свалилась чуть не на нос корабля. Скользя вдоль борта, задела левый якорь. Задела - и не взорвалась, скрылась под водой... Те, кто этого не видел, ощутили лишь толчок от скользящего удара по корпусу. А ведь, по существу, - прямое попадание. Вот уж, как говорится, "пронесло"...
- После такого было бы просто обидно утонуть! - пошутил Алексей Павлович Латышев, который в этот момент был на мостике.
Все время здесь Евгений Петров. Бледный, но внешне спокойный, он стоит в стороне, чтобы никому не мешать. Все видит и ни о чем не спрашивает.
Кончаются и те зенитные патроны, что оставались на площадке около автоматов и собраны женщинами на палубе. Вот-вот батарея Гиммельмана умолкнет.
Но, кажется, выдыхается и атакующий нас враг. Или просто мы ушли далеко от аэродромов, где могли вновь и вновь заправляться пикировщики. Так или иначе, но дьявольская карусель "юнкерсов" перестает крутиться с прежней силой. Их цепочка вдруг становится прерывистой, редкой. Впервые за три с лишним часа появляются паузы по нескольку минут.
Я все жду какого-то подвоха. Неужели фашистские летчики не замечают, в каком состоянии корабль? Он осел в воду сверх всяких норм, почти безоружен... Или враги видят лишь, что он, несмотря ни на что, идет своим курсом, как-то отворачивает при их атаках, все еще стреляет и способен их сбивать? Может быть, они отчаялись нас одолеть и готовы отвязаться, признав тем самым, что победа за нами?..
Вот в небе уже не десятки, а только семь или восемь "юнкерсов". Эх, не сплоховать бы напоследок!.. Я обернулся к корме - за ней должна упасть очередная бомба. И в этот момент слышу резкий выкрик сигнальщика:
- Самолеты прямо по носу!
Вскидываю бинокль, почти не сомневаясь, что это атака с нового направления. Нашим "ястребкам" появляться еще рановато. Однако дальномерщики уже разглядели раньше меня:
- Самолеты наши!
Еще мгновение, и я тоже вижу - наши! Только не истребители... Это "петляковы", пикирующие бомбардировщики Пе-2. Их легко узнать по вертикальным боковинкам хвостового оперения...
"Петляковых" всего пара, и они не предназначены для воздушного боя. Но самолеты несутся прямо на "юнкерсов", строчат по ним из своих пушек. И семь или восемь фашистских бомбардировщиков, более крупных, но не таких поворотливых, шарахаются в сторону от этой стремительной пары, торопятся сбросить бомбы кое-как.
У нас на палубе творится нечто неописуемое. Люди кричат, рукоплещут, целуются. И вновь принимаются аплодировать, поднимая руки высоко над головой, когда "петляковы" проносятся вдоль борта. Над нами уже нет никаких других самолетов, кроме этих двух с родными красными звездами на крыльях. Какая смелая и счастливая мысль пришла кому-то в голову - послать впереди истребителей скоростные бомбардировщики, которые смогли встретить нас раньше, дальше от берега! И этой пары оказалось достаточно, чтобы отогнать последние фашистские самолеты.
- Триста тридцать шесть, товарищ командир!- произносит, подойдя ко мне, старшина сигнальщиков Михаил Смородин. - Пожалуй, больше не будет.
Чего триста тридцать шесть? Чего больше не будет? Не сразу вспоминаю, что поручил Смородину считать сброшенные на корабль бомбы. Еще тогда, в шестом часу утра, когда все началось. Кажется, это было невероятно давно. Сейчас почти девять.
Значит, прошло без малого четыре часа. Двести с чем-то минут. Бомб, нацеленных в корабль и разорвавшихся вокруг нас, было в полтора раза больше. Но "Ташкент" на плаву, и почти все наши пассажиры невредимы...
И все-таки дошли
Скоро прилетели и истребители. Им тоже машут с палубы тысячи рук, но таким овациям, какие достались на долю пары "петляковых", повториться просто невозможно.
Сбавляю ход до малого. Теперь-то нас в случае чего прикроют!
Из Новороссийска идут на помощь эсминцы. Об этом уже объявлено по трансляции, и все на палубе смотрят туда, откуда они должны показаться. Сигнальщики и дальномерщики первыми обнаруживают поднимающиеся из-за горизонта мачты. И сейчас же из всех корабельных динамиков разносится:
- Товарищи! Приближаются наши корабли. Они уже видны с мостика!...
На палубе снова гремит "ура". Севастопольцы, не раз за это утро прощавшиеся с жизнью, поверили, что они спасены.
Наши пассажиры не знают, как опасно положение корабля. Пересчитывая, сколько "Ташкент" принял воды, механики едва верят себе: итог получается такой, что просто непонятно, как корабль еще держится. Но, в сущности, он уже тонет, правда, пока еще медленно, и потому это не очень заметно. А котлы засолены так (питательная магистраль перебита), что могут отказать в любой момент. И не подоспей сейчас помощь, нам бы до Новороссийска не дойти.
Два эсминца видны уже невооруженным глазом. Но еще ближе обогнавшие их торпедные катера. На первом вижу в бинокль командующего эскадрой контр-адмирала Л.А. Владимирского и бригадного комиссара В.И. Семина.
Катер подходит к "Ташкенту", и они поднимаются к нам на борт. Я приготовился рапортовать, но Лев Анатольевич, едва ступив на палубу, обнял меня за плечи:
- Здравствуй, Василий Николаевич! Здравствуй, капитан второго ранга!
Такого звания я еще не имел, но по тону командующего почувствовал - он не оговорился. А потом узнал, что звание капитана 2 ранга нарком присвоил мне в те часы, когда "Ташкент" уже вел бой с фашистскими самолетами, и в Новороссийск немедленно сообщили об этом по радио.