— Где же, конкретно? — поинтересовался Селивёрст Павлович.
— А всю Белоруссию прошел, Витебск, Гомель, Брест…
— Так на Припяти был?
— Форсировали. Тяжело нам далась эта речка, ребят положили, будто Днепр брали…
— Известное дело, спина-то немецкая уже в свой дом почти упиралась, вот и сатанели… Знаю я этот немецкий нрав и Припять знаю. Тридцать лет назад мы там с немцами крепко дрались… Время идет, а ничему их не учит. Все лезут…
Он встал, не договорив, и принес самовар на стол…
— Ну, давай, Алексей, почаевничаем. Душа-то успокоилась, отошла от войны?
— Да что ты, Селивёрст Павлович, к старости поспеет ли, а то с тем ознобом военным и умру…
— Ну, ты это брось! — сердито как-то окрикнул его, неожиданно даже для себя, Селивёрст Павлович. — Брось, озноб задержавшийся и сломать может!
— Креплюсь, да не получается.
— Как сельсоветишь-то?
— Вот с тем к тебе и пришел, Селивёрст Павлович. С детства запомнил, когда у отца что-нибудь не получалось, он запрягал лошадь и к тебе в Лышегорье или на мельницу ехал. У меня лошади нет, пешком пришел.
— По проторенной дорожке всегда легче идти. С чем пришел?
— Напрямик если… — он запнулся, словно раздумывал еще, говорить ли, но, преодолев внутреннее сопротивление, разом выпалил: — Согласия с Анной Евдокимовной не получается.
Селивёрст Павлович молчал, ожидая, что Алексей выговорится до конца, а уж потом можно будет и поразмыслить. Однако гость сконфуженно молчал, будто вдруг пожалел, что начал этот малоприятный им обоим разговор.
— Что-то я не слышал, женился ли ты? — Селивёрст Павлович переменил разговор, чтоб Жданов с духом собрался. — Или не огляделся еще?
— Женюсь, пожалуй, на своей, засульской. В школе вместе учились…
— Ну и хорошо. Вам после такой войны, страшноты черной, лучше начинать с семьи, сердце отеплить надо, душу от гнетущего груза освободить… Я вот Ефима, слышал, может, немедля на жизнь направил… А в чем несогласие-то у тебя вышло со Староповой? Тебя ведь только осенью избрали?
— Как избрали, так и пошло несогласие. Избрали против ее воли, она подружку свою, Касманову, хотела протащить. Вот и закусила удила, как норовистая кобыла.
— Может, тебе с непривычки? Ты партийный?
— Нет. Когда был в райкоме партии на беседе, советовали не тянуть… Готовься, мол… А тут началось… Вечные поблажки Ляпунову, скидки, как выдвиженцу. Ну, а если он ни в зуб ногой в этом сельском хозяйстве? Для него озимые от яровых мало чем отличаются… Надо ли таких выдвиженцев? Я, по неосторожности, возьми да и скажи на заседании в сельсовете. Речь шла о подготовке к посевной. Ляпунов покраснел, начал горячиться, мол де, если вы герой войны, то не значит, что вам все дозволено… «Сев мы обеспечим, чего бы это ни стоило!..» А потом сама Старопова набросилась: «Недооцениваете линию партии, пренебрежительно относитесь к партийным кадрам». Дальше — больше. «Молодо-зелено, а уже рекомендации высказывает». Она, мол, будет ставить вопрос обо мне в райкоме. А остальные молчат… Она не удовлетворилась угрозами, оставила меня после заседания и прямо: «Мы с тобой, Алексей Леонидович, не сработаемся, подумай. Неопытен ты и горяч для государственной работы… Я предупреждала в райкоме, со мной не согласились, придется еще раз заострить вопрос… Здесь не поле боя, дал команду — и врукопашную. Психологический момент надо учитывать…» И пошла, и пошла… Чего только она не наговорила, чем только не грозила. Мысль одна: «Уходи сам подобру-поздорову…» И, понимаешь, я все думал: «Чего это она на меня навалилась?» Преступления я никакого не совершил, а сказал, так сказал-то правду.
Только поздно вечером, когда пришел домой, все и разрешилось. Я на постое живу у Мардаровны, баба она бойкая, горластая, передовица всю войну. Объясняю ей, вот так и так вышло. А она смеется: «Чудак ты, Алеша, по нынешним-то временам какая баба своего хахаля в обиду даст. А она еще и с собой привезла его. Тут и честь мундира защищать надо. Тут даже не защищать — драться надо. Иначе другие уведут. У нас, вдов-то, помоложе ее, считай, половина Лышегорья… Есть кому ее лопуха зацепить…» Я так и остолбенел. Ларчик-то как просто открывался. Уж месяц после того разговора прошел, а я все места себе не нахожу. Попросился в командировку, объехал все девять деревень Лышегорского сельсовета. В колхозах со всеми председателями — общий язык. Хорошие, толковые мужики, наши, деревенские, все фронтовики. Правда, ни одного выдвиженца Староповой среди них нет.
Селивёрст Павлович, слушая Алексея, был поражен не меньше его, будто какой-то несбыточный сон ему рассказывали.