— А у нас с тобой ночь длинная, зимняя. Выспимся еще, рассказывай, до утра далеко.
— Тогда гляди… Ну, возчика, молчуна этого, я держать не стал, отправил сразу… За четыре часа я и сам пешком дойду… Смотрю, деревенька-то маленькая, будет ли десяток домов. А стоит весело, на самом бугорке, за речкой Сетунь… Пошел по дороге за околицей и сразу же уперся в холмик напротив трех молоденьких лип. Столбик со звездой воткнут, а никаких надписей нет. Оглядел, сиротливо солдатики лежат. Аж душа заныла. Неделю ухлопал, пока все сделал по-человечески. Земли навозил, дерном обложил, оградку поставил, все же на краю поля, мало ли, тракторист пихнет или машина наедет. А в последнюю очередь за обелиск взялся. Крепкую березу вырубил, вытесал и для надежности жестью обил, покрасил, сверху звезду из железа выбил. Сходил в соседнее село Троицкое, водочки достал, объяснил, мол, по такому случаю… Обошел в Бушарине все дома, пригласил на вечеру за околицу выйти. Собрались, немноголюдно, два старика да бабушек ветхих пять-шесть, среди них и моя хозяйка, у которой я на постое был, да несколько баб молодых, вдовых с ребятами. Сели на лужайку возле могилы. Я рассказал им: кто, откуда, почему приехал и кто мой отец, что лежит в этой братской могиле со своими семью товарищами… Говорю, а у самого дыхание сводит, такая горечь-обида подступила, не удержался, заплакал. А тогда они на меня посмотрели сочувственно, а так несколько дней вроде бы спектакль шел… А сколько таких могил, Селивёрст Павлович, оставили мы по пути к Берлину. Наспех, наспех. Потом вернемся, потом оборудуем… Зимой земля мерзлая, рубишь-рубишь, сантиметров на восемьдесят влезешь, положишь их на дно и опять вперед… Эх, народ русский, по всей-то Европе миллионы мужиков в таких могилах лежат.
— Куда деться, Алешенька? Такая у нашего народа судьба, нареченная…
— Да почему же она нареченная?! Никак в толк не возьму? И наш политрук, как ты, все за судьбу России болел, об особом предназначении ее говорил. А полег мужик за Варшаву… Вот тебе и хрен весь, вот и судьба!
— Но Россия стоит, разве мало?!
— Тем теплом и живем, что Россия стоит. Только какая? Разрушенная, ободранная, сиротская, вдовья, хлебнувшая горя полной чашей, выше краев. Вот какая она стоит! И сколько ехал от Берлина — другой не видел. Я, Селивёрст Павлович, пожалуй, не из оптимистов.
— А жизнь, Алешенька, без света в душе не бывает. Такой человек гибнет прежде времени, и такой народ в большой беде никогда не выстоит. Сломается. Свет в душе — это надежда на жизнь, пусть горькую, трудную, но жизнь. Свет в душе — это свет впереди, есть к чему идти. Наблюдал ты, костер прогорел, а угасшие угли сколько еще времени держат огонь. Дунь на них ветром жизни, и снова огонь полыхает. Так и с душой. Горевать — горюй, жертвы войны — немалые, но от ветра жизни сердце не закрывай.
— Так-то оно так, да не всегда получается…
— Получится, какие еще твои лета. Жизнь только начинаешь. Рано в старики записываться. Мой Ефим тоже стариковать собрался. Так я его тряхнул, девку такую сосватал, что успевай поворачиваться.
— Слышал-слышал, что ты его в оборот взял, по вдовьему следу не пустил.
— А как же с вами?! — удовлетворенно согласился Селивёрст Павлович. — Давай-ка, парень, спать. Я что-то стомился совсем. День у меня больно длинный получился…
Жданов ему нравился обстоятельностью, прямотой, открытостью душевной. И засыпая, он подумал, что толк с него будет во всем, только надежно поддерживать надо. Утром, встав уже засветло, Жданов помог ему опустить с чердака шенберевский ящик с остатками книг, наскоро попил чаю и заспешил в Лышегорье. Селивёрст Павлович проводил его, и, как оказалось, встретились они совсем не скоро. Буквально через неделю после прихода к Селивёрсту Павловичу вызвали Жданова в Лешуконское и избрали секретарем райкома комсомола. А вместо него секретарем сельсовета по настойчивой рекомендации Староповой избрали ее близкую подругу, бойкую молодуху с метеостанции Касманову. Селивёрста Павловича на это заседание сельсовета не пригласили. Узнав о нем, он озадаченно подумал: «Неужели она так легко управилась со Ждановым? — И сам себя остановил: — Все-то мне мерещится, парень он с умом, расти надо, о нем заботятся…» С тем и отодвинул до поры до времени тайный смысл происшедших в Лышегорье перемен…
А в то утро, проводив гостя, Селивёрст Павлович сразу же нетерпеливо откинул крышку ящика, стоящего теперь в избе. Хотя, строго говоря, называть ящиком его было бы даже и не совсем верно. Это был большой, ладно сработанный сундук. Такие в деревне заказывали редко, а в городах Селивёрст Павлович видал у многих. А этот по-настоящему только теперь и рассмотрел, да немало подивился мастеровитости Шенберева (Тимоха, кажется, говорил, что ссыльный сам сделал сундук).