Селивёрст Павлович решил не выкладывать книги, чтоб не терять времени, а порыться в самом сундуке. Но ничего подходящего под руки не попадалось. Наконец он наткнулся на пачку, аккуратно и плотно перевязанную тесемкой. Он сел к столу и стал расшнуровывать тесемку. «Далеко припрятано… Что бы могло быть?» Когда шнуровка распалась, Селивёрст Павлович извлек несколько тонких книжек и листки, исписанные мелким убористым почерком и сложенные наизгиб тетрадкой. Сначала он осмотрел книжки. Одна из них была давнего издания, 1862 года. «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное». Вторая, уже века нашего — «Никон» из павленковской серии биографий выдающихся людей. Селивёрст Павлович знал эту серию, книжки из нее ему и прежде встречались. А третья — особенно его поразила своим присутствием здесь — «Древнерусские жития святых как исторический источник». Автор — Ключевский. Имя это слышал Селивёрст Павлович от Клочкова, когда у них вышел спор об Аввакуме. А потом уж и сам читал его книги по истории с большой охотой, но вот этой не встречал. Глянул на год издания — 1871-й. «Немудренно, что не встречал… Ну что ж, клад открыт. Теперь надо его внимательно изучить…»
Селивёрст Павлович начал с записей.
«Март 1913 года. Выселок Цильма. Записано со слов старца Ивана Антиповича Аншукова, собирателя старины северной, печорской и мезенской. Хранит аввакумовские берестяные грамотки, писанные самим протопопом. Почерк Аввакума неспешный, угловатый, слова страстные, бранные. Писаны углем лучины, порядочно стерлись, но читаются без затруднений… Талант литературный несомненный, большой, яркий, эпически-острый…»
Селивёрст Павлович отвлекся на минуту от чтения: «Так это же, должно быть, дед Варфоломея Васильевича… Говорили, что он прожил почти сто лет… А почему Варфоломей Васильевич не сказал мне, что у них бывал Шенберев? Забыл?! Вряд ли. Опустил в разговоре? Почему? Надо бы у Тимохи спросить, может, он помнит».
«Старец говорит медленно, но ум ясный, память светлая, дальняя, взгляд на жизнь народную — благородный, сочувственный; взгляд на учителей народных — благодарный, независимый от временных привязанностей…
(Рассказ старца, что успел записать, повторять он не любил, при переспросах капризничал.)
«— Все, что скажу, не мной придумано, а людьми русскими, православными говорено, их мысли — моя память…
— Жил, долго жил могучий Аввакум, а теперь все слабее теплится в памяти народной образ его, защитника и борца за правду, жаль, многие уже точно и не знают, за какую правду… Причин для забвения хватает… Цари для того потрудились немало. Потому как правду он искал для народа… Его бесстрашными устами сказано: «Для всех един покров — небо, едино светило — солнце».
— Умный был человек, горячий, в спор кидался — все забывал, сам только правым был. Обсудить мог и дела царевы-государевы, осуждал смело, кого неправым видел — царя, патриарха, бояр, воеводу, урядника. В обсуждении перед правдой всех равнял. Правду выше всего ставил, отсюль ему звание высокое — праведник. Русский был человек — руку, душу и слово твердое в других признавал… Но и его слово, как пуля-свинчатка, крепко было. Ныне оскудели мы духом и словом. Нет таких слов. Забыли, должно. Либо не смеем сказать.
— Имена его сподвижников-сотоварищей Епифания, Лазаря, Федора не забыты. Чисты помыслы их были во всем, а в чем оступятся, повинятся перед всеми. Благость от них нисходила.
— Аввакум силен был, росту саженного, а телом худой. Борода большая клочьями росла. Руки длиннущие, говорил — увлекался, имами как крыльями взмахивал, будто к небу взлетал.
— Весь век плохое у него житье было. Ноги в тряпье, а то и боском. Одежонка совсем плохонькая, своедель, кой из чего. Еда того хуже. Подавали какой кусочек, ел осторожненько, не кидался, а голодовал, случалось, люто. Бывало, сидел в земле, по три дня не ел, не пил, уморить его хотели. А он духом жил… От худобы жизни такой не озверел. Человеком был. Слово судимое и утешительное сберег. И не жалился, а других жалел, защищал с силой праведной, богатырской.
— Голосище у него был густой, слова-то кричал горлом. Слово знавал такое, говорят, жгло оно, что там жгло, рану кровоточащую оставляло.
— А по писанию жизни его, им самим составленному, от страданий его до сих пор содрогаешься. Может, его страдания и повыше Христовых. Так народ наш судит. У того — часы боли нечеловеческой, а у Аввакума — вся почти жизнь его прошла в муках страшенных. А смерть его с чьей из святых на Земле сравнить можно…