Солнце придало бодрости, вернулось веселое настроение. Шагалось мне легко и ходко.
Неожиданно стало теплее, легкий, мягкий туман застлал глаза, и приглушенным, безболезненным ударом отозвалось сердце. «Хорошо, что зима эта долгая, бесхлебная наконец-то кончилась. Раз дотянули до весны, так, пожалуй, еще поживем…» Я почувствовал радостное освобождение, словно этим солнечным весенним днем кончались все наши беды.
Первый раз я шел Мирским трактом один. Я знал, что где-то внутри меня, глубоко, на самом дне души, таится страх, но, как мог, старался скрыть его от самого себя, отвлекая внимание на вещи, сопровождавшие в дороге.
Зачем это в наших местах столбами расстояние отмечать? Чужих у нас нет, за малым исключением, почти не бывает, а свои и так знают, что до Больших полян ходу — минут сорок, до первого взгорья широким шагом — час, а хорошей езды — минут двадцать. До первой развилки ходу будет, пожалуй, часа полтора. А там и Лидина гарь начнется.
Шел и летучих мыслей своих не останавливал. Плыли они легко и свободно, не наползая друг на друга, а так, одна другой вслед, как льдины на полой воде неторопливо плывут своим ходом. И оттого на душе было покойно. Ничто не стесняло, ничто не настораживало.
Я давно заметил, что люди наши верстовыми столбами, поставленными в пору давнюю, когда еще ямщики гнали лихие тройки, вовсе не пользовались, а все больше по своим приметам, облюбованным добрым глазом, счет километрам вели.
А стало быть, и заведены кем-то были эти столбы не столько для пользы людской, а скорее для большей важности иль в согласии с заведенным порядком. Мол, и эта дорога не какая-нибудь непримеченная, а российский тракт. И столбам при нем надлежит быть. Селивёрст Павлович рассказывал, что если счет годам вести с тропинки, когда-то пробитой здесь доброхотами, то нашему Мирскому тракту уже около тысячи лет. И разное он видел за свою долгую жизнь. Попервости прошла тут чудь. А потом, века спустя, прошли новгородцы. Подивились необычайной красоте этих мест и пожелали поселиться.
Чудь к намерению их отнеслась неодобрительно, но вынуждена была уступить, потесниться. А проиграв решающее сражение недалеко от Лышегорья, на Медвежьем кряжу (бойня была страшная, кровавая, полуистребившая могущественное племя), она совсем ослабла и растворилась с годами в пришельцах, наделив их в потомстве выносливостью, тихой суровостью душ, немалой физической силой, да и на лице новых поселян легли черты неистовой чуди — глаза бело-серые, стальные, а нередко и серо-голубые, темно-каштановые волосы, языческая мудрость во взгляде и фанатическая вера в приметы — поклонение Матери-земле, Отцу-солнцу красному, обожествление всего живого, что населяет лес, реки, озера. С тех давних пор живут вдоль Печорского и Мирского трактов люди русские, отличные среди других сердцем добрым, отзывчивым на человеческую беду и радость…
Я не заметил, как дошел до Больших полян. И решил заглянуть к Тимохе. Свернув с тракта, тропинкой через березняк вышел на поляны. В дальнем углу, у самого леса, сидел Тимоха. А вокруг него паслось десятка полтора лошадей, сменных на пахоте. Это были старые, отработавшие свой век лошади. Но хозяйственный Афанасий Степанович ставил их в упряжку через два дня на третий, и они еще тянули плуг, хотя и были «стариками» и «старухами», как он их называл.
Я окликнул Тимоху. Он поднялся от костра и пошел мне навстречу.
— Ты чего, пострел, так рано? — спросил он еще издалека. — А сам-то Афонька где? Поди, случилась беда?
Голос Тимохи звучал настороженно, озабоченно. Я посочувствовал ему: ожидание беды не покидало его ни на минуту.
— Да нет, все хорошо. Я к дедушке Селивёрсту иду, к тебе завернул поздороваться.
— Ну-ну, забыл нас дедко-то, сидит там, как леший, будто у него и душа не болит, — ворчал он сердито, недовольно.
— Так ведь мостов нет, — мне вовсе не хотелось, чтобы он бранил его.
— Ты скажи ему, пусть, не мешкая, приходит, — наставлял меня Тимоха, — без него карточку не получите.
— А ты откуда знаешь? — удивился я.
— Да там же узнал, где и ты. — Он пробормотал еще что-то гневно-сердитое. — Мы же с тобой, оказывается, на прием к ней ходили в один день. Не знаю уж как разминулись, я-то был после тебя. Гляжу, вечером свет у нее в сельсовете горит, давай, думаю, спрошу, чего это она ребят голодом морить взялась… А она мне и выкладывает.
— Чего выкладывает?