Я согласно кивнул. Он налил чаю. И тоже присел к столу.
— Что же у нее за сердце, у этой Староповой? — размышлял он вслух.
— Тимоха сказал, что в коростах.
— Ты когда его видел? — почему-то насторожившись, спросил Селивёрст Павлович.
— Да он «старух» пасет на Больших полянах. Кланяться тебе велел.
— Здоров он, не болеет?
— Здоров-здоров. Евдокимиху люто бранил. А почему действительно она так себя ведет? Кто ей позволил?
— Да никто ей не позволял. Она из тех людей, кому нрав дурной, своекорыстный весь свет затмил. Еще как-то зимой говорил мне Николай Данилович, что никакого с ней сладу нет, просил усовестить ее, а я вот не откликнулся. Так, пропустил мимо ушей.
— Это какой Николай Данилович? Милиционер, что ли?
— Да, наш участковый, он у меня бывает, хороший мужик. Вот ты бы к нему сходил. А то ждешь, когда распутица кончится. Мужик ты уж, Юрья, воевать надо, добиваться…
Но в голосе его звучало скрытое чувство вины, он, видно, сердился на себя и оттого еще больше нервничал.
— Антонина как? Что-то о ней молчишь?
Он поднял глаза и посмотрел на меня в упор, внимательно.
— От Ефима писем нет? Не принес?
— Не принес. Забыл. Антонине пишет, что в июле будет дома, уж совсем. Экзамены теперь сдает.
— Ну и хорошо, а то она без него измаялась. Молодой ждать тяжко…
И сказал это как-то очень сердечно, со свойственной только ему интонацией в голосе, которая выражала и теплоту, и участливость, и ожидание, и внутреннее беспокойство.
— Так как Антонина? — повторил он.
— Хорошо-хорошо, — поспешил утешить его. — Не болеет, работает. У нас часто бывает, Ефима ждет, о нем и говорит лишь, — последнее прибавил от себя, так, для большей убедительности.
— Ну и хорошо, что ждет, — и опять улыбнулся тепло, словно посочувствовал ей всем сердцем. — До июля доживет. А ты, Юрья, иди вздремни.
Он выхватил меня из-за стола и на руках понес в дом, в постель.
— Ты как пушинка, совсем изголодался, паренек. И дедушка, видишь, у тебя тетерев глухой. Но уж потерпи, немножко осталось, вернем все как есть. Спи.
Но мне не спалось, и даже столь долгожданная сытость не сморила. Я ворочался, вертелся, сбил одеяло в жевок. В избе было душно, тянуло на волю, к солнцу.
Я спустился к запруде, пристроился на выступном бревне поудобнее, над самой гладью, и стал смотреть вниз.
Воды было много, настолько много, что нельзя было даже сколько-нибудь ясно рассмотреть какой-либо отдельный предмет на противоположном берегу, так отодвинулся он в глубь леса.
Остановленная вода всей тяжестью своей угрожающе давила на плотину, Селивёрст Павлович держал три шлюза полуоткрытыми — скидывал лишний запас. Прорвавшись сквозь небольшие щели, ничем не обремененная, вода гулко падала вниз с высоты трех метров на деревянный скат, дробилась, размалывалась, теряла свою могучую силу и легкой, пенистой волной наплывала на прибрежные камни.
Солнце выкатилось из-за мельницы и встало на свое полуденное место. Запруду затопило светом, скрыв под ровным переливающимся блеском таинственно дремлющую энергию.
Я закрыл глаза. Мягко двинулись теплые, розовые сумерки. Мне было хорошо и покойно, тяжелые предощущения растворились в густом настое солнца.
Когда глаза пообвыкли, пересел на верхнее бревно четвертого — закрытого — шлюза и стал смотреть на воду — видимость была хорошая, бревна можно было посчитать почти до самого дна. И на глубине вдруг увидел хариусов с серебристыми боками и продолговатыми спинками в черно-нежную крапинку, точечками разбросанную по всей длине вдоль хребта. Среди густой зелени на бревнах запруды они вели охоту — то лениво набегая на добычу, то так же вольно взлетая вверх к поверхности воды.
Хариусы — рыба чистая — ест мальков, рачков, песчинки — и осторожная — живет в ключевой, проточной воде. Обычно мы их ловили на порогах, когда они поднимались против течения, скользя упругими белыми животами по холодным, гладко полированным камням. В крутой, бурлящей, как кипяток, воде взять их голыми руками нелегко. Они проворно проскакивали мимо, обманно кидаясь вверх, вниз. Постоишь до жгучих коликов в костях, до озноба, прежде чем выловишь два-три хариуса. Но за то награда сполна — рыба вкусная, во рту тает.
Однако никогда прежде я не видел, чтоб они целой стаей так мирно паслись, играли, шаловливо поддавая друг друга в бока заостренными носами. Круг их то ломался, то восстанавливался, то замедлялся, то ускорялся. Игра была бесхитростная и простая, близкая мне по нашему ребячьему кругу своим стремительным движением, непрерывной сменой мест, неистовой забавой, хариусы, как мы, играли в мячик и носились, стараясь не пропустить свою очередь, и вытолкнуть его вверх, и держать его там как можно дольше.