Безумно захотелось стать в их круг, толкаться, нырять, кувыркаться столь же азартно и страстно. И тут будто кто-то позвал меня. Я оглянулся. Пусто. Глянул на хариусов, на их веселый, беззаботный хоровод. Они-то позвать не могли. Странно, померещилось, что ли.
Но ощущение, что кто-то наблюдает за мной, не проходило, я чувствовал чей-то пристальный и настойчивый взгляд. Может, зверь какой?.. Страх оцепенело сковал меня, и, крадучись, осторожно я приподнял глаза и огляделся снова. Подолгу рассматривал каждый куст. Но кругом — ни звука, ни шороха, безмолвие, даже ветка не шелохнется, как бывает всегда на мельнице, когда солнце в зените.
И все же беспокойство не улеглось, я решил пойти к Селивёрсту Павловичу, посидеть возле него. Только хотел встать, как откуда-то, с самого дна запруды, из темной, непроглядной мглы, взметнулась огромная, плоская, как доска, щука. И встала колом ниже хариусов.
Щука была очень старая, с белесой шершавой кожей вокруг помутневших зрачков, а на лбу маленькими травянистыми клочками торчал светло-зеленый мох в коронке. На рыбалке, если изредка попадала такая щука в сети, Селивёрст Павлович ее никогда не брал. «У нее мясо тверже хрящей, — говорил он, — только и знает, вековуха, что хариусов глотать». И выбрасывал обратно в воду.
Хариусы, увлеченные игрой, даже и не почувствовали опасности, все так же ломался, сжимался, раздвигался их круг, все так же были они веселы и беспечны.
Я притащил несколько камней, выбрав на берегу те, что были покрупнее, и замер, выжидая, чтоб, изловчиться и ударить щуку в самую корону.
Неожиданно глаза наши встретились. Но я не увидел охотничьей страсти, в них было больше печали, скорби какой-то… Она лениво, беззлобно мимоходом посмотрела на меня и плавно повела хвостом, нацеливаясь в круг хариусов. Камень сам выскочил из рук и, обдав вихрем брызг, резко врезался в воду.
Тягуче-тяжелые круги пошли к берегам, догоняя друг друга. А когда рябь улеглась и зеленоватая вода вновь высветлилась почти до самого дна, из мглы все так же упрямо и беззлобно, даже несколько иронически-насмешливо смотрели на меня выцветшие глаза щуки.
Хариусов не было…
Из-за спины подошел Селивёрст Павлович и посмотрел в воду.
— Камнями, Юрья, ее не уколотишь, живучая тварь. — Он похлопал меня по плечу. — К тому же это ее участок давний, тут ни одна щука не властна, кроме нее.
— Почему это? — удивился я.
— Уха готова, пойдем, а об этом как-нибудь поговорим, только не сегодня. Я что-то никак не приду в себя от того, что ты рассказал мне.
Но, прежде чем уйти, я снова посмотрел в воду. Щука всплыла. И опять, встав колом, приоткрыла зубастую пасть, выжидая.
А еще через мгновение от берега из густой травы вылетели хариусы и как ни в чем не бывало понеслись стремительно по кругу. И я ничем не мог им помочь, да и можно ли было им помочь. Толкнув камень прямо в пасть нацелившейся щуке, пошел прочь.
Обед Селивёрст Павлович накрыл на летнем столе у крыльца. Это был длинный стол в четыре широких доски на невысоких толстеньких столбиках, вкопанных в землю. По осени, когда начинался самый большой размол зерна, за ним собиралось до двадцати человек.
Мельничное хозяйство Селивёрст Павлович вел ладно. В пору, когда хлеб на полях рос, он ремонтом занимался. Мужики по весне помогали ему поднять верхний жернов. И целый месяц он выстукивал огромные камни, ладонью обнаруживая все бугорки и прогалины. Ладонь его скользила легко, словно по гладкой воде, не пропуская ни малейшей зазубрины. Зазубрины попадались часто. За год сколько всяких железок — то гвоздик, то гайка — пройдет с зерном через жернова, и все они непременно свой след оставят. Через прогалины зерно уже дробится, а не мелется. И он эти зазубрины легко отыскивал и камень в этих местах выравнивал. Вот люди и говорили, что у Селивёрста Павловича жернова особые, мука получается как пух, свежа и хороша, хоть тонкие блины пеки, хоть шанежки, хоть пустовару ставь.
А к новому урожаю он обычно готовился заранее. И любил радостный осенний разговор людей, любил, чтобы приезжали они на мельницу как на большой праздник, чтобы благоговели перед хлебом, чтобы уважали и почитали могучую власть хлебную. Он припасал к этим дням грибков, рыбы, ягод, варил бражку. Неизменно всем в застолье наливал по стаканчику. «За хлебушек наш северный, многотрудный. За новый урожай! Как у людей во всем мире водится», — одобрительно сопровождал он эту трапезу. Даже в тяжелые военные годы застолье было с песней, веселой улыбкой, обогретой душой. Так и жил он посередь человеческого горя и добра, всем нужный и всем потребный…