Только теперь вовсю цвела весна. И до осенне-зимнего людского наезда было далеко. Мы сидели с ним вдвоем за большим столом, наслаждаясь покоем и тихой волей прогретого легкого ветерка. Селивёрст Павлович снял котелок с костра. Уха душисто пахла огнем и свежими ершами и окуньками.
Я отхлебнул несколько ложек и есть не стал. Из глубины кринки все так же неотступно смотрели глаза старой щуки, втиснутые в широкий, плоский лоб с отвратительно склизкой, пузырчатой кожей.
А Селивёрст Павлович аппетитно прихлебывал уху глубокой деревянной ложкой и прерывисто сопел от удовольствия. Лицо его было по-прежнему задумчивое, даже печальное. Закончив с ухой, он раскурил самокрутку и все время молчал, сосредоточенно о чем-то думая. А покурив, он сладил небольшой заплечный мешок, к углам его привязал концы полотенца, чтоб плечи не резало и нести было удобно, узлом-удавкой перехватил горло мешка. Ушел в избу и скоро вернулся с готовой ношей.
— Донесешь? — он внимательно посмотрел на меня.
— Донесу. Что тут, пуд, что ли?
— Не пуд, но все же, Юрья, смотри, у тебя ведь целая дорога впереди.
Он сунул мне за ворот два горячих душистых колобка, видно, прямо из печки. Они ловко легли возле ремня, приятно обжигая кожу.
Селивёрст Павлович закрыл дверь на замок. И до тракта мы пошли вместе. Тропка вилась среди низкорослых ивовых кустов, прикрытая влажной, еще от утренней росы не просохшей густой травой, разопревшей, теплой. Она мягко била по босым ногам, ступать было приятно, словно брел по мелководью июльского лесного озера.
Селивёрст Павлович шел широким шагом, уверенно, хотя тропка постоянно терялась, но он один знал ее и постоянно пользовался ею. Просунув под мышку руку, он легко приподнял меня да так и пронес несколько метров, раскачивая в воздухе. Эти шалости мне были приятны, я чувствовал его силу, крепость. Пропала куда-то гнетущая незащищенность. Я любил его, и, может быть, в эту минуту нежнее, чем когда-либо.
Когда мы вышли на тракт, он закинул мне на плечи мешочек, приладил его поудобнее и выпустил из рук.
— Иди, зверь тебя не тронет, а человек не обидит… Жаль, что пообещал сегодня вернуться, а то б пожил пару деньков, и вместе махнули… Ну да иди!
И долго стоял на обочине тракта, глядел вслед и одобрительно кивал головой. Я поднялся на пригорок, обернулся, он все еще стоял.
Я шел, наверное, уже часа два, как стал потихоньку накрапывать реденький, мелкий дождь. Он падал просвеченный солнцем, чистый и радостный. Мне не хотелось уходить с дождя, хотя он был по-весеннему холодный, не грел. Однако вызывал приятное чувство, когда, искрясь капельками на солнце, легонько бил в лицо. Чтобы не намочить муку, я перешел на обочинную тропу, которая петляла между елями сбоку от дороги. Теперь даже редкие капли дождя меня не настигали.
А скоро наползли тучи посерьезнее, закрыли солнце, день совсем стал киснуть. По верхушкам елей пошел ветер, резкий, порывистый, засвистел угрожающе гулко, свирепо. И за собой из-за леса потянул уж совсем черные, набухшие водяные тучи. Где-то вдалеке загромыхало, заухало, и раскатистый гул поплыл по земле, предвещая не только дождь, но и настоящую грозу.
Лес кончился, дальше дорога шла через луг, за ним были небольшой перелесок и Лидина гарь. Снял пиджак, прикрыл им сверху мешок. Вглядываясь в сероватую дымку нависшего дождя, я думал, что, видно, без затяжного ливня не обойдется. А над Лидиной гарью небо висело так низко, как бывает только зимой, серое и грустное.
Я решил переждать. Жалко, если мука пропадет. И тут же наткнулся на две ели, сросшиеся у комля так, что получалась совсем удобная сижанка. На этой выемке и пристроился, под навесом густых раскидистых сучьев, перемежавшихся с двух сторон. Забрался с ногами. Знобило. Мешочек сунул под согнутые колени, озябшие ноги завернул в пиджак. Рубаха на лугу промокла. Придвинулся ближе к ели, уперся спиной в теплый ствол, пытаясь согреться.
Достал дедушкин колобок, он еще не остыл. Придавил его губами, он податливо таял во рту…
А гроза между тем докатилась и до меня. Узкой огненной полоской вспыхнула молния, и тотчас небо вспучило, приподняло да как грохнет, аж душно стало. Напрягся, еще плотнее прижался спиной к ели и почувствовал себя крайне беспомощным перед этой грозной, сильной стихией, извергавшейся небом столь страстно и молодо.