В одно мгновение хлынул обильный дождь, который тут же сменился градом, смешался и круто пал белесой отвесной стеной. Ветер, налетевший вместе с грозой, свирепо рвал эту упругую стену дождя, метался в кронах сосен и елей, пронзительно завывая. И сиротливое чувство одиночества, оторванности и заброшенности сдавило душу.
Но ветер надолго не задержался, полетел дальше, на восток, вслед за грозой, за всполохами молний. Моментально пропал рваный звук тревоги, лишь беззаботно монотонный шелест ливня, убаюкивая, заполнил все кругом. Душа обмякла, успокоилась, и я не заметил, как уснул.
Снилась счастливая ягодная пора. Воздух настоян густым сладко-нежным ароматом. Мы с мамой собираем малину на межах лешуковской пашни в Высоком заулке. Идем медленно в гору к Татьяниному кресту. А малина крупная, спелая, на каждом стебельке полнотелые бусинки в светло-розовых или темно-бурых пупырышках. Тронешь их неосторожно, и брызнет в лицо веселый вкусный фонтанчик.
Сначала я усердно собирал малину в туесок, потом совсем забыл о нем. Клал ягоды в рот, наслаждался. А чтобы зерна на зубы не попадали и не портили вкуса, глотал целиком. И так мне хорошо было, что не заметил, как поднялся к Татьяниному кресту, живописно украшенному приношениями — расшитыми платками, полотенцами. Ветер подхватывал свободные концы их, трепал, бил, гулко разрывая тишину пашни. Оглядевшись, хотел позвать маму, но из-за креста, легко раздвинув высокие стебли малинника, передо мной во весь огромный рост поднялся медведь с белым ошейником.
Я замер в страхе, не смея ни крикнуть, ни двинуться с места…
Переваливаясь неуклюже на двух лапах, он совсем близко подошел и, нависнув надо мной непомерно большой косматой головой, в знак приветствия, что ли, лизнул мой нос влажным твердым языком. Не успел я еще прийти в себя, он подхватил меня в обнимку и понес с межи в поле.
Возле креста оттоптал рожь, прикатал ее до гладкости спиной, будто застлал соломенным ковром, усадил меня, сам сел напротив, кривясь страшной пастью в улыбке и озорно подмигивая. Взял туесок, опрокинул его. Малина рассыпалась мягкой горкой, и настоявшийся запах, густой и сладкий, ударил в лицо. Медведь аж взвизгнул от удовольствия, отбросив туесок в сторону, принялся уплетать, загребая ягоды в пригоршню и лихо закидывая их в пасть.
Я сидел зачарованный… А медведь мотал головой, толстым языком давил малину, так что багровые ядра летели во все стороны, и добродушно урчал, как кот на теплой печке зимним вечером.
Он взял очередную горсть малины и неожиданно предложил мне, по-свойски подмигнув уголком левого глаза. Я рассмотрел, что левое ухо у него рваное, висит, как тряпка, тремя лоскутами… Я подставил ладонь, и он, довольный, улыбнулся всей мордой, так что шерсть на лбу встала дыбом. Улыбка его была доброй, приветливой.
Он управился с малиной, языком вылизал место, где она только что лежала кучкой, подбирая сладкие капли, отыскал туесок, вновь опрокинул его и лапой звонко постучал по донышку. Но ни одной ягоды не упало. Тогда он ловко поддел туесок на лапу и провел по бокам. Облизал шерсть, когти, причмокивая вкусно, с отрыжкой. И широко, протяжно зевнул… Сел, скрестив передние лапы на груди, и внимательно стал разглядывать меня.
Я тоже смотрел, отметив, что нижняя губа у него разделена глубоким кровавым шрамом, а на лбу — вмятина, даже шерсть на этом месте вырвана и торчит блестящий голыш. «Видно, драчун, — подумал я, — если столько у него отметин».
И все же он мне нравился своей добродушной физиономией и хитрыми плутовскими глазами… Страх куда-то улетучился, и мне хотелось ласково пошлепать его по улыбающейся морде. Только я так подумал, как медведь одним рывком обхватил меня передними лапами и опрокинулся на спину, а потом легко подбросил вверх. Тут-то и пошла кутерьма, вскочив на ноги, я пустился наутек. Он догнал меня, ловко закинул к себе на спину, начал крутить по полю. Я вцепился в загривок и сидел, замирая, чтоб не слететь. Он неожиданно остановился как вкопанный, я соскочил и снова пустился наутек. Он догнал меня и легко подбросил в воздух, поймал, и мы опять закрутились с ним по полю.
Я упирался в теплую, лохматую грудь и старался вырваться из его лап. Он же мягко, совсем небольно, обнимал меня и крепко держал, не выпуская. Я тормошил, шлепал, трепал его рваное ухо… Он крутил своей огромной головой, откидывая меня к земле. И оба мы, захваченные веселой живой игрой, забыли обо всем на свете…
Я открыл глаза, а передо мной стоял настоящий медведь, с которым я только что возился, играл и катался на его спине. Он виновато смотрел на меня, и рваное ухо его висело совсем сиротливо. Голова его была белой. А рядом с ним стояла молодая красивая женщина. Она стремительно наклонилась, обдав тонкими запахами весеннего леса, погладила меня по голове, ласково и успокаивающе: