— Спит, — уверенно сказала мама. — Но, чтобы душа у тебя не болела, прикрой дверь в угловую комнату. Он там спит.
Селивёрст Павлович прижал дверь, но не успел дойти до стола, как она вновь откатилась.
— Да оставь ее, он спит, — повторила мама.
Вернувшись к столу, Селивёрст Павлович помолчал, видно, ожидая, что мама сама продолжит разговор. Но так и не дождавшись, обиженным тоном заметил:
— Получается-то нехорошо, даже глупо. У Антонины слова не вытянешь, у тебя — тоже. Значит, Евдокимиха права, так выходит.
— Селивёрст, хватит тебе убиваться. У меня лично доверия Евдокимихе нет, да и Ляпунову тоже. Вертлявые они люди. Что ничего между Антониной и Ляпуновым не было, в этом уверена. — Она помолчала, словно раздумывая, ограничиться ей этими словами или прибавить то, что она сама видела и понимала в связи с этой историей. — Но ведь лет-то Тоне сколько? Девятнадцать. Ты только подумай. Ей ли без внимания мужского жить? Ты ведь и сам-то глядишь на нее как мужик.
— Как это? — удивился Селивёрст Павлович.
— Ну а как смотрят мужики на чужую женщину, когда она им нравится?
— Да ты, Анна, скажешь, — совсем сконфуженно заговорил Селивёрст Павлович. — Она не то что в дочери, во внучки годится.
— Какое это для вас имеет значение, во внучки или в дочери. — Мама негромко рассмеялась. — А особо по нынешним временам, чем моложе, тем и слаще. Но я-то чувствую, Тоня сама тянется к этому Ляпунову, что-то в нем видит, что-то ее в нем интересует. К тому же он ведь и не стар, что ему — лет тридцать или чуть-чуть за… Мужик что надо. Речист, слово ласковое к месту и ко времени сказать может, герой, а что нам, бабам, еще надо. Но Тоня ему нравится, он так и льнет к ней при всяком удобном случае. А она строга, никаких поводов для разговоров. Евдокимиха вообще шальная, в ревности — дикая, кого уж только не преследовала за Ляпунова.
— Неприятно, будто меня дегтем всего вымазали. Неужели Антонина всерьез увлечена Ляпуновым? Странно.
— У меня такое впечатление, что все это ты говоришь из ревности. Уж не ревнуешь ли ты ее в самом деле?
— Не нравится мне наш разговор, Анна. — Голос его задрожал от волнения. То ли он что-то понял, то ли почувствовал что-то важное за всей этой недоговоренностью мамы. И заговорил решительно, без каких-либо извинительных ноток: — Не нравится. Меня беспокоит не Евдокимиха и не Ляпунов. А люди мне родные. И когда вернется Ефим, я должен поговорить с ним и уберечь от деревенской молвы. Но есть у меня забота важнее и этой — Юрья. Он — мальчик правдивый, смотрит на все нашими глазами. А у нас вдруг ложь кругом. Мы сами себе правды в глаза сказать не можем.
— Какая ложь, Селивёрст? И что он может знать? — говорила она ровно, еще не чувствуя особого беспокойства.
— Анна, он рано стал зрячим. Он порой многое видит лучше нас с тобой. От него уже и скрывать-то ничего не надо, — Селивёрст Павлович тяжело вздохнул. — То, что не скажем мы честно и открыто, ему скажет со зла Евдокимиха или кто-нибудь еще вроде нее. Ты что, не знала, он был у Евдокимихи и, как я могу догадываться, она изложила ему свой взгляд на случай с хлебной карточкой?
— Не может быть! — испуганно воскликнула мама.
— Потому он и пришел на мельницу, что Евдокимиха поставила условие: или голод дальше, или ее разговор со мной.
— А что же он не сказал? Как же так? — раздосадованно повторяла она.
— Не мог он тебе сказать, да и что было говорить. Он понимал, что дело тут не в вас, а в Евдокимихе, а может, понимал, что и в вас с Антониной тоже, но ведь вы-то ничего не предпринимали. Терпеливо ждали, а он ждать не мог, он хотел знать, почему это происходит… — Селивёрст Павлович, видимо, ходил по комнате, шагов неслышно было, но говорил он в ритм ходьбе — резко, отрывисто. — Юрья должен видеть, что мы сами способны защитить нашу честь и достоинство, сами, не опускаясь до лжи.
— Неужели он все знает? — снова озабоченно переспросила мама.
— Возможно, знает. К этому тоже надо быть готовыми, и всегда, не только сегодня. Меня эта история просто убила. Не ожидал я ни от Тони, ни от тебя такого легкомыслия. Нашли героя. Одно скажу: жалко мне вас, бабы. Ох и натворите вы еще дел! Когда плоть забивает ум, добра не жди. Но это дело ваше, только Юрью поберегите. Егорушка мне этого никогда бы не простил, да и, думаю, тебе тоже.
Оба они не сказали больше ни слова, с тем и разошлись. Селивёрст Павлович поднялся спать на поветь.
Весь следующий день я провел в беспокойстве. Меня все угнетало, ничего не хотелось делать, слонялся по дому, потом пошел к реке, по пути заглянул к Афанасию Степановичу.