Он сходил в избу и принес припрятанную на всякий случай бутылку питьевого спирта. А Старопова уже разлила уху по глубоким деревянным тарелкам и поставила по кружке холодной воды.
Они сели напротив друг друга, и, может быть, впервые оказались так близко их глаза, что отвести было некуда. Старопова смотрела открыто, неуступчиво.
— Ну что, Павлович, не ждал не гадал, что я сама приеду к тебе с низким поклоном. Видишь, и недели не прошло, приехала.
Говорила она надсадно, через силу, и Селивёрст Павлович невольно чувствовал себя стесненно, а чтобы снять эту неловкость, он налил в граненые стаканчики спирту и предложил выпить да приниматься за уху, чтобы не остыла совсем.
— Налей до краев, — неожиданно предложила Старопова и добавила извиняющимся тоном: — Я пью один, но полный…
— Давай-давай, Евдокимовна, у каждого на это свой вкус.
— Но ты уж и сам сделай так же…
— Верно-верно, надо поддержать дамский зачин. — И вдруг рассмеялся: — Вот ведь как бывает в жизни, каждый и в выпивке по-своему удовольствие творит. Ну, будем здоровы, Евдокимовна.
Она выпила первой, легко и до дна. Поставила стаканчик и только после этого глотнула воды из кружки, И тут же жадно принялась есть уху и, пока не съела всю тарелку, не проронила ни слова.
— Может, еще плеснуть в стаканчик? — осторожно спросил Селивёрст Павлович.
— Будет, давай лучше пить чай. Уха знатная, не откажусь, если добавишь еще, а спирт убери, мало ли кто завернет к тебе, зачем смущать людей.
— Гляди, гляди, Евдокимовна, выпивку никому не навязываю.
— Знаю, Селивёрст Павлович, знаю о жизни твоей скромной, наслышана с девичьих лет. Уноси бутылку и давай чай покрепче.
Он убрал бутылку, стаканчики, пустые деревянные тарелки и принес из избы чашки с блюдцами.
Белые сумерки заглушили звуки, на воду лег тяжелый малиновый отсвет присевшего к кромке леса солнца. Молчание их затянулось. Но Селивёрст Павлович решил не проявлять нетерпения, он ждал и не без интереса рассматривал Старопову: «Да она еще совсем молодая, гладкое и довольно милое лицо, усталое только. Но забот хватает». Отметил, что в ней сейчас не было той отталкивающей жесткости, которая всегда была, неприятна ему в Староповой. «Не такая уж, видно, одинаковая всегда…» Она подняла глаза и долго, изучающе на него посмотрела. И он опять отметил, что в глазах ее была располагающая мягкость, теплота, даже доверчивость.
— Так, Селивёрст Павлович, я приехала звать тебя в село, — тихо, не отводя глаз, сказала Анна Евдокимовна. — Что, неожиданно? — И, помолчав, продолжила: — Я должна была с тобой об этом поговорить еще в Лышегорье, но вспылила, понесло меня, грешную. Знаю, с карточкой-то хлебной набедокурила. Хотела ущипнуть твоих молодух, они оказались гордые, просить меня всерьез не стали. Пострадали дети. Поняла это, когда пришел этот, мальчишечка небольшого роста, глянул на меня осуждающе, а взгляд-то твой, смотрит укоризненно, в упор, душу аж мне вывернул, а я и тут устояла. Бывает со мной такое, Селивёрст Павлович, бывает — накатит, накатит злоба какая-то, будто темень из черной сентябрьской ночи хлынет. Что откуда берется? Не знаю, я ведь по характеру-то другая. А тут не могу, захлестывает, и все.
— Уж не в такой ли дикой злобе ты и на Лешку Жданова обрушилась? — решил проверить свою догадку Селивёрст Павлович. — Выпихнула парня, из него помощник подходящий мог бы быть, и свой, деревенский. Душа у своего-то больше болит, чем у выдвиженца.
— Ой, люди-люди, напели, — покачала головой Старопова. — А может, он сам тебе пожаловался? Был ведь зимой на мельнице, ночевал, не о бабах же вы с ним долгий вечер гутарили. Признавайся, Павлович, обнадежил паренька своей защитой?
— Обнадежил…
— Признание за признание. Поняла я, когда прослышала о визите его к тебе на мельницу, что мне торопиться надо. Вот я и ускорила выдвижение Жданова. Добро, и место неплохое подвернулось, вроде бы в рост пошел…
— А почему это ты так, «вроде бы в рост пошел»? Вот станет руководителем районного масштаба, тогда тебе несдобровать. Он тебя раскусил…
— Раскусил, да не закусил. Не торопи время, Селивёрст. Пусть станет районщиком, тогда и глянем, какой из него «правдолюбец». Я тоже не такая была, когда начинала секретарить в райкоме комсомола.
— Ну, ты всех-то на себя не примеривай. Он огни-воды и медные трубы прошел к своим двадцати двум годам, — сердито выговорил ей Селивёрст Павлович. — А тебе горький вкус въевшегося пороха даже на губах мужа не привелось ощутить..