— Жить надо, но не так, ты играешь людьми, и Ляпуновым играешь, властью упиваешься.
«Может, он и прав, — подумала про себя Старопова, — сладострастна я, вот что объединяет меня с Ляпуновым. Вот о чем беспокоится он, когда говорит, что я властью упиваюсь. Нет-нет, до большего не дошло, есть лишь ошибки… Ошибки? Но серьезные. Как это я раньше не додумала. Придут мужики с войны, и мне замена будет, не удержусь, пожалуй. Тем более я должна сделать его своим союзником, уговорить его, открыться до конца. Он сердечный, уступит…»
— Послушай, Селивёрст Павлович. — Она вышла из-за стола, полуобняла его и порывисто, словно втиснувшись в него, прижалась к спине, обдав жаром разгоряченного тела. — Послушай, мне напрямик-то и поговорить здесь не с кем. Тебе все могу сказать, но и с тобой нелегко. Семен-то Никитич так и стоит между нами?
— Возможно, и стоит, такое не забывается, — ответил он тихо.
— А ты поверь мне, я в том не виновата. Супротив его стояли люди покрупнее меня. С врагами боролись, случалось, и попадали свои, как Елуков. Это я теперь понимаю, а тогда…
— Думаешь, стала разборчивее, прозрела? — Он ухмыльнулся затаенно в бороду.
— Думаю, что прозрела.
— По твоему отношению к Афанасию Степановичу этого не скажешь.
Он мягко высвободился из ее рук и тоже встал. Пошел к костру, пошевелил угли, раздув их до красноты, бросил сверху сухой валежник. Пламя занялось легко, побежало быстрыми струйками по облупившейся коре, заплясало огненными языками, Он долил в чайник воды и вновь его навесил.
Она тоже повернулась к костру. И подумала, что они, пожалуй, достигли критической точки. Ей не хотелось сейчас обсуждать ни Елукова, ни Полденникова. Это был бы долгий и трудный разговор, к которому она совсем не готова — ни душевно, ни физически. В ней все давно копилось, собиралось, утверждалось и отрицалось, но картины в целом еще не было, ей многое еще предстояло понять заново, открыть, она видела несправедливость отдельных решений по отдельным людям… Но судить открыто и ясно, как, возможно, мог это сделать Селивёрст Павлович, она не могла. И жалостливо, грустно посмотрела на Селивёрста Павловича, умоляя его глазами остановиться и не судить ее строго. Она тоже подошла к костру, вытянув к огню руки, встала напротив Селивёрста Павловича, лишь пламя их разделяло, высвечивая языками лица, тихие и задумчивые.
— Когда ты в Лышегорье, рядом, я живу совсем по-иному. Я чувствую твое присутствие и уж не так лихоманю.
В лице ее Селивёрст Павлович опять увидел мягкость и доверчивость. Это несколько расположило его.
— Война кончилась, и жить надо по-другому, — так же тихо продолжала она. — По-другому, и без мужиков. А тут еще разрешено скрытое отцовство, рожай — от кого хочешь, записывают — на кого скажешь. Жизнь должна прибавляться по всем статьям. Правильно, должна. Но устала я с бабами. Одно дело в войну управляться с ними, и другое — в мирное время. А твой авторитет с моим не сравнишь. Вот думай и решай. Я же пойду спать, с ног валюсь.
— Иди в избу, ночью там прохладно, хорошо. Ложись на кровать, а я тут, в сенях.
— Ну, гляди, — она резко повернулась и пошла, потом также резко и неожиданно обернулась, — если наган я оставлю на столе, тут никто?
— Оставляй, но можешь и под подушку, чтобы на сердце было спокойнее.
— Хорошо, я так и сделаю, — и пошла в избу.
Скинув с себя все, она достала из сумки длиннополую ночную рубашку, просторную, из белого воздушного батиста, сшитую специально для поездок. И нырнула в нее, предвкушая сон и покой.
Она отбросила лоскутное стеганое одеяло, отметив про себя опрятность и чистоту постели, и, поджав ноги, свернулась калачиком. Уснула сразу, как только дотронулась до подушки, так и забыв припрятать свое оружие.
Селивёрст Павлович убрал все со стола, сходил проверить закинутые на вечерней зорьке удочки. Улов был совсем неплохой. «Ну, вот и хорошо, — подумал он, — будет, что дать гостинцем Евдокимовне». Он не испытывал уже прежней досады и раздражения по ее поводу. Все отошло куда-то, все обиды и глухое недовольство. Он почему-то сочувствовал ей сейчас. «Может, и правда, по молодости, по глупости все она творила, не всегда ведала, что делала. А теперь поняла, раскаялась. Никто же ее к этому не понуждал, сама пришла, сама призналась, и горько ей было, я же видел. Чего же мне тогда зло держать. Надо помочь ей поближе к людям стать, а сил, энергии у нее хватит…» Мысль эта была близкой ему, и он чувствовал, что она действует на него успокаивающе, растопляя горечь и неприятный осадок, которые оставались в глубине души.