Он вернулся к мельнице, пустил рыбу в бочку с водой. Короткая белая ночь уже кончалась, солнце опять пошло от леса вверх, заполнив все движением, гомоном птиц и тем неуловимым обновлением, которое приносит каждое летнее утро. Эту прибавку Селивёрст Павлович всегда замечал, любил замечать, целиком погруженный в природу.
Но сегодня он все делал словно по заученному правилу, мысли его были заняты разговором со Староповой. «Оставить все тут, вернуться. Тяжело, свыкся…» Попытался прилечь, но сон не шел, и, чтобы не мучить себя понапрасну, направился к плотине, проверил уровень воды, закрыл два шлюза и оставил только лотковый водосброс. Сел на бревна, подставив лицо солнцу, припекающему по-утреннему ласково, закрыл глаза. И явилась в памяти вдруг картина неожиданная, казалось, совсем забытая… Заволжская степь под Царицыном, осенняя холодная ночь и скромное застолье в хате. Сидят они втроем — Егор, он и Калинин, приехавший по заданию Ленина на фронт. Гражданская война уже на переломе. И разговор идет о жизни, о будущем. Егор, всегда стремящийся открыть грядущее раньше, чем настоящее, спрашивает Калинина: «А что, Михаил Иванович, сил наших хватит, чтобы выстоять в вековом противостоянии врагам?» — «Вековом? — Калинин даже удивился. — Больно большой срок назначаешь, Егор Кузьмич. Перевес сил в мире на стороне пролетариата скоро будет, я уверен, а с ним и противостояние, как таковое, примет другие формы, не такие враждебные…» — «А я думаю, — отвечал Егор Кузьмич, — что нам, русским, век-то, по меньшей мере еще, на себе это революционное начало надо держать. Хватит ли у нас, наших детей для этого сил? Не одолеет ли нас раньше времени усталость, не согнемся ли под тяжелеющей ношей?»
Калинин хитро, по-мужицки, прищурил правый глаз и медленно погладил бороду, как бы размышляя и прикидывая в уме возможные исторические варианты. «Я уверен — выстоим. Мы — народ молодой. Что такое тысяча лет? Это только наполнение крови и созревание ума. Ум наш вызрел, силы обрели вольность, размах. Самое время ковать железо, не зная усталости». — «А если все ж устанем? — настаивал Егор. — И не успеем довести дело до ума». — «Другие сменят, — все так же хитро, с прищуром, поглядывая на него, продолжал Калинин. — Дети сменят, в России традиции семьи — основа основ. Нам этим дорожить надо». — «Ну а сколько, ты сам-то считаешь, нам придется стоять к врагу лицом, так если исторически на это глянуть?» — «Думаю, десятка три-четыре придется». — «Нет, Михал Иванович, маловато ты берешь. Бери век, а то и больше. Вот при таком сроке надо подумать и об усталости, потому как много еще людей потеряем, ранний уход лучших ничем не восполнишь. А в русском народе надо всегда огонь грядущего поддерживать, он только ради живота, как, скажем, немцы, жить не может, не будет. А без огня — усталость тут же ляжет на плечи…»
Калинин ничего ему не ответил, только прищур его озорной вдруг погас, он стал задумчивым, еще посидел чуть-чуть и предложил отдыхать.
Селивёрст Павлович несколько удивился, что именно этот разговор вспомнился. «Нет, пожалуй, не случайно это вспомнилось. — Он чувствовал, как изнутри в последние годы давит душевная усталость и становится все ощутимее от переживания к переживанию. — Устал жить. Вот о чем, почти тридцать лет назад, тревожился Егор. Без него стало особенно тяжело. И люди уж не те, а после войны кое-что в них еще изменится, и, может, даже не в лучшую сторону, права, пожалуй, Старопова в своих опасениях. Набедовались люди, истомились в ожидании добра. А где оно, добро-то, кем приготовлено и когда? Самим его делать надо, самим. Хватит ли у меня сил помочь, да и чему особому я их могу научить. Долготерпению? Что же, они мало терпят? Этому их учить не надо, они научены. Вселить веру в будущее? И это у них есть. Надо что-то такое, что силы прибавит им и мне. Тогда в деревню резон перебираться. А внуки Егора? С ними надо заниматься. Юрья растет быстро. Да к Ефиму и Антонине надо бы быть поближе. Уж не такой у них яркий свет впереди, судя по всему…» Но чувствовал, что не готов к этому переезду, многое ему еще предстояло крепко обдумать…
Он чуть приоткрыл глаза и улыбнулся приветливо. От солнечного берега по воде шла Лида. «Вот оно, родное видение, куда я от него уйду, как оставлю…» — мелькнула никогда не покидавшая его мысль. Он ждал, что она подойдет ближе, и напряг глаза, чтобы лучше ее рассмотреть… Но видение сегодня почему-то как возникло, так разом и пропало, растворилось в лучах поднимающегося солнца. Это навеяло на него еще большую грусть. Погруженный в свои думы, он просидел на плотине не один час, но сон не сморил его. Белые сумерки совсем исчезли, и вовсю начинал шуметь новый день.