Вместе с Ефимом Ильичом мы поехали на мельницу. А после встречи с ним повеселел и Селивёрст Павлович. У него было доброе настроение, и невзгоды голодной весны, неприятных огорчений и досадных переживаний постепенно забылись, казалось, навсегда. В добрый день редко помнят о трудном. Все возвращается, когда вновь приходят дни несчастий. Они нас ждали еще впереди…
В то лето мы с Селивёрстом Павловичем много работали, и нам было хорошо вдвоем.
По вечерам в тиши тающих белых ночей он читал вслух книги, оставленные Дмитрием Ивановичем Шенберевым. Я рано начал их читать самостоятельно. Брал с полок и «Слово о полку Игореве», и «Евгения Онегина», и «Сказания русского народа», и «Войну и мир».
Все было прочитано еще тогда и еще тогда вошло в мою жизнь, чаще, конечно, полусознательно, лишь яркими картинами, выхваченными из целостного ряда, но постепенно, с годами, возвращаясь к этим образным полотнам гениев, прибавлял что-то и свое, уже осознанное и выстраданное.
Но, пожалуй, то лето на мельнице все-таки осталось в памяти моей не работой, а именно вечерами, которые мы провели вместе с Селивёрстом Павловичем за большим столом у крыльца, когда он глуховато-монотонным голосом читал, выделяя понравившиеся ему мысли, образы, краски. Больше всего он любил греков — «Диалоги» Платона и «Илиаду» Гомера — и читал их неторопливо, ладно, возвышенно, выбирая места в книгах по душевному состоянию.
Он живо обрисовывал картины боев: и как рвались ввысь божественные кони Зевса, и как вздымались над полем битвы колесницы непокорных троянцев, вихрем летевших навстречу пришельцам. Селивёрст Павлович с наслаждением перечитывал строки, где Гомер славил коней, одушевляя их и возвеличивая. Мне это напоминало рассказы Афанасия Степановича об арабских скакунах.
«Вероятнее всего, — думал я, — в троянских колесницах были запряжены именно арабские лошади, умевшие любить, как женщины, и плакать, и улыбаться, как люди…»
Строки, воспевающие переживания коней, и теперь, через столько лет, на слуху у меня, на памяти и звучат как божественная мелодия: «Кони Пелеева сына плакали стоя, с тех пор как почуяли, что их правитель пал, низложенный во прах… Словно как столп неподвижен, который стоит на кургане, мужа усопшего или жены именитой, — так неподвижны они в колеснице прекрасной стояли, долу потупивши головы; слезы у них, у печальных, слезы горючие с веждей на черную капали землю, в грусти по храбром правителе…»
И слушая Селивёрста Павловича, как Зевс-промыслитель создал коней нестареющих и бессмертных, я непрестанно думал о Вербе, мечтая о табуне рослых, быстроногих коней, которые, без сомнения, как казалось мне, вырастут в Лышегорье. Мы с Афанасием Степановичем вдохнем в них благородную силу.
И все чаще скучал по Вербе, по Тимохе, по Афанасию Степановичу. Иногда они мне снились в летних легких снах, и я просыпался с мыслью, что люблю их больше, чем прежде.
И еще: каждый вечер на мельнице, замирая от страха и нетерпения, я ждал, что вот-вот явится видение. Внимая тому, что читал Селивёрст Павлович, я украдкой поглядывал на плотину, и мне не раз казалось, что я чувствую тонкие запахи ее одежды. И она, должно быть, уже стоит рядом. Но видение не являлось. И Селивёрст Павлович ни словом о Лиде не обмолвился за эти месяцы. Я уже стал сомневаться, а была ли та встреча после грозы, может, это был всего лишь сон в майскую белую ночь.
Но как-то в один из августовских вечеров сидели мы с Селивёрстом Павловичем на берегу озера. Время еще было непозднее, горел небольшой костерок, на огне висел чайник, Селивёрст Павлович солил рыбу вечернего улова, вечер был теплый, тихий, благостный.
— Да, Юрья, считай, что август донышко показал. Еще неделя-другая — и поедем мы с тобой в Лышегорье, учиться в школе. Беда у нас на Севере, ждешь-пождешь, а лето, как дрова в печи, сгорит в одночасье, и опять дышит в лицо занудливая «северянка». И зима шает-шает, как торф на пожарище, одна тоска да едкий дым…
— Ты уж бы и не напоминал, что скоро ехать, аж сердце заболело.
— А как же? Надо тебя исподволь готовить, перестраивать душевное состояние. Когда подготовишься душой, всегда легче к новому делу приступать… Я все забываю спросить, ты вроде бы привез список книг, какие тебе надо за лето прочитать. Как, выполнили мы программу?!
— «Повести Белкина» не дочитали…
— Покойного Ивана Петровича… Ах, как я их люблю. Неси книгу и читай вслух с того места, где остановился.