— Вот каков он — наш Пушкин!
Селивёрст Павлович встал, огляделся, снял чайник, давно остывший, но подживлять костер не стал.
— Пойду-ка я, Юрья, поставлю на ночь крючки, а ты ложись спать или подожди меня, я быстро вернусь, — и двинулся сразу же, не откладывая, по тропинке вдоль озера. Скоро и шаги его погасли в густой траве.
Я подумал, что надо бы встать и пойти на плотину, посмотреть игру хариусов да пугнуть щуку. «Ведь наверняка всплыла на промысел…»
Но из головы все не выходила выринская Дуняша, никак я не мог согласиться с покойным Белкиным, что она так легко, ради ухаживаний вертопраха-гусара, могла обмануть и бросить старика отца. Я снова открыл книгу, нашел то место, где добрейший, простодушнейший смотритель доверился гусару и отпустил Дуняшу в церковь…
Слезы покатились, комок обиды, протеста, бессилия снова подкатил к горлу, слова размылись, разъехались, и так, в слезах, сморил меня сон.
И снилось мне, что по озеру от плотины плыли ко мне два красивых селезня. Они плавно двигались, лишь иногда настороженно поворачивали головки в сторону плотины, словно чувствовали какую-то опасность. Вдруг с лесной стороны на плотину выскочил молодой, стройный гусар с черными усиками, в халате и красной скуфье, в руках у него было ружье. Он стремительно вскинул его на изготовку. Я закричал и бросился в воду, чтобы вспугнуть птиц, но прогремело подряд два выстрела, и головы их упали.
Я поплыл к ним, они держались на плаву, и попытался прибить их к берегу. Провозился долго, устал, но к берегу их притащил и вышел из воды, чтобы отдохнуть немножко перед тем как поднять их повыше, на угор.
И в этот момент к берегу спустилась Лида, она притронулась рукой к селезням, и передо мной поднялись две красивые, стройные девушки. Одну я узнал сразу же — это была Антонина. Обращаясь к другой, она назвала ее Дуняшей. «Неужели выринская Дуняша?! Вот так диво». Они все трое поднялись к костру, где я сидел, девушки подали мне по тонкому ярко-пестрому перу и сказали: «Спасибо тебе за спасение. Лидушка пришла оживить нас по твоему душевному зову, чтобы сердце твое не знало беды и обиды…»
Они спустились к озеру и пошли по воде к плотине. В середине шла Лида, волосы ее летели по воздуху, белые, будто вознесенные в небо крылья лебедя. И перед тем как ступить на плотину, она обернулась и махнула мне приветливо рукой…
— Откуда, Юрья, у тебя такие перья красивые? — Голос Селивёрста Павловича звучал издалека, но я слышал и открыл глаза.
Первое, что я увидел, два пера, переливающихся всеми цветами радуги, на раскрытой книге. Она по-прежнему лежала на коленях. А надо мной стоял Селивёрст Павлович.
— Что, вздремнул немножко? Лучше бы шел в избу. А перья сохрани, видишь, селезень тебе на счастье обронил…
Вот так этим вечером и закончилось для меня лето и счастливое, вольное житье на мельнице. Надо было собираться в Лышегорье.
Холодная осень, против обыкновения, пришла в этом году рано, еще в середине сентября. И даже бабьего лета, как такового, не было. Сразу задула океанская «северянка», дыхнуло ледовым полюсом, приступили промозглые, проливные дожди. Пронизывающе устойчивая влага въедливо лезла во все щели и вытягивала тепло из домов, так что уже осенью топили печки докрасна, как в крещенские январские морозы.
Селивёрст Павлович приехал в начале сентября на уборку и молотьбу хлеба. Днем он пропадал в полях, на овинах, где сушились снопы, постоянно заглядывал на молотилку — и везде бывал вместе с председателем колхоза Ляпуновым. Видно, внял просьбе Староповой и решил малость подучить хозяйствованию Евгения Ивановича. Случалось, что они заходили и к нам, на обед или вечером попить чаю. Но никогда с ними не заходила Старопова, хотя днем нередко сопровождала их то на дальние поля, то часами сидела с ними в правлении колхоза. Я не думаю, чтобы ее не приглашал Селивёрст Павлович, скорее она сама сторонилась нашего дома. За все время жизни своей в Лышегорье она никогда ни по какому поводу не бывала у нас, видно, гордыня так ее заела, что она не могла уступить, принародно повиниться…
В один из таких осенних вечеров Селивёрст Павлович пришел с целой компанией. И с порога попросил:
— Юрья, ставь самовар, а то мы в правлении не доспорили, там холодно, и Евгений Иванович чаев не подает, а без чаев какой может быть у лышегорцев теоретический разговор. Все же не зря нас зовут «водохлебами».
Я заспешил с самоваром и поначалу даже не рассмотрел, кто с ним пришел. А оказалось, что, кроме Тимохи, Афанасия Степановича и Ляпунова, был еще Михаил Игнатьевич Михеев или, как его звали в деревне одни — «Мишка-Мичурин», другие — «Мишка-Мичуря». Дружбы большой Селивёрст Павлович с ним не водил, так они встречались от случая к случаю, то в клубе, то в правлении, то на мельнице, куда Михеев заходил зимой, поскольку зимами он охотился и жил в землянке на Нобе возле Терехова. А с весны вместе с Марьей-огородницей (прозванной так за многолетнее ведение колхозного огорода) он хлопотал на грядках, выращивая северные деликатесы — морковь, репу, брюкву, турнепс, лук, капусту. Небогато против среднеравнинных и южных овощных услад, но все же и то каждой осенью радость была теплая, в застолье всем приятная.