Прошло достаточно много времени, прежде чем Селивёрст Павлович тихо, но довольно резко, категорично сказал:
— Зря ты это утаил от Николая Даниловича. Ему в районе довольно трудно было объяснить смерть Михаила Игнатьевича. Он ведь не знал его так хорошо, как мы. А пометки раскрывают его душевное состояние, явный срыв. Как же ты так?! Мало ли кому в голову придет сказать дурное о его смерти. Нам с тобой надлежит в этой жизни честь его защищать. О нас он думал в свой последний час, с нами делился своими сомнениями. Что же они для нас с тобой, новость? — Голос Селивёрста Павловича был печальный, видно, горько ему это было говорить. — Ты даже и не переживаешь, что такой чудный мечтатель ушел из жизни, брат тебе по нраву, по влюбленности в идеалы. Одно тебя занимает и переполняет твою душу: ты оказался прав в своих предположениях. Ну и что?! Человека-то нет, понимаешь?! Ах, как мне больно, сердце не выдерживает. Лучше бы ты это скрыл и от меня, как скрыл от других.
— Ну, Селивёрст, ты, едёна нать, не вали на меня бочку арестантов. То всем и не предназначено было, другое дело Николаю Даниловичу для оправдания перед начальством…
— Да пойми ты, бисова голова, что в нашем деле будут еще и сомневающиеся и разочаровавшиеся. Что же, ты их всех к стенке будешь ставить? А кого же тогда воспитывать, как учил Ленин?
— Мичуря не новичок. Он с нами был с самого начала революции. Тридцать лет с гаком прошло. А он все еще не разобрался?! — Тимоха истошно закричал. — И отправился, едёна нать, в царство тьмы, где косая всех уравняет. Так, что ли, тебя надо понимать?!
— Не кипятись и не кричи на меня. Михаил Игнатьевич не заслуживает такого отношения. Мы, его друзья, Обязаны сохранить добрую память о нем. Он был человек чистый и честный перед собой и перед друзьями. И выбор он сделал честный. Что же, если у него не хватило духу жить, так надо его отвергнуть?!
— После такой смерти я ему не друг. — Тимоха встал из-за стола и засобирался уходить.
Но что-то медлил, тянул, однако Селивёрст Павлович не остановил его, и он, попрощавшись, в молчании вышел. Несколько дней он у нас не появлялся. Потом как-то вечерком зашел, и они вдвоем с Селивёрстом Павловичем ушли. Оказалось, что с газетным лоскутом Михаила Игнатьевича они ходили к Николаю Даниловичу, участковому…
На том все разговоры о Михаиле Игнатьевиче в нашем доме прекратились. Только много лет спустя, наезжая в Лышегорье, я слышал от разных людей по-разному толкуемый стишок его, оставленный Тимохе. Но уже кое-что в нем было исправлено, отдельные строчки и слова явно искажали действительный смысл сомнений и страданий лышегорского мечтателя.
2
А дни опять настали необыкновенные. Врач не разрешил Селивёрсту Павловичу уезжать из Лышегорья — ему был прописан постельный режим. На мельнице управлялся Федор, иногда заглядывал в село, чтобы Селивёрст Павлович понапрасну не волновался. И Тимоха, и Ефим Ильич, и Афанасий Степанович почти каждый вечер просиживали у нас. И дом был обогрет их долгими, бесконечными разговорами, густым своерощеным табаком и чаями до семи самоваров кряду. В один из таких вечеров Тимоха почему-то вспомнил, как мы ездили за медведем и как они поругались с Ефимом Ильичом.
— И знаешь, Селивёрст, — Тимоха перешел на полушепот, — Ефим-то, тришкин ему кафтан, с твоим сыном на фронте встречался. И вон сколько молчал. А тут малость проговорился.
— Не греши, Тимоха, не выдумывай, — рассердился Ефим Ильич. — С твоим языком и то, что не было, — было…
— Верно, не говорил, — также легко согласился Тимоха. — Но, услышав твой рассказ о гибели дивизионного командира, я сам пришел к такому умовыводу. Ну, ты посуди, Селивёрст, эко совпадение — Егор Селивёрстович Кузьмин? Ну, скажи?! Что, каждый день встречаются парни при такой фамилии, а имя опять же и отчество… Тут, едёна нать, чую наше, лышегорское.
— Так ведь свет-то большой, — уклончиво и сдержанно ответил Селивёрст Павлович, — всякие встречаются. Только что больно удачное совпадение.
— И я ему про то же, — подхватил Ефим Ильич, — а он меня корит за нелюбознательность.
— И теперь корю, — Тимоха явно был настроен вернуться к разговору вновь, — все бы яснее нам было, и худо ли в родню такого парня записать, своим назвать. Нет, Ефим, бедна твоя человеческая фантазия… Бедна, никакого опять же воображения… Я тебе это говорил и для пользы дела еще раз повторяю, подумай. Без фантазии, грез, догадок зачем человеку жить? Разве это жизнь — тоска одна.