— Ты видел Землю такой, какой ее видят со звезд и какой ее увидят когда-нибудь земляне, если п-по-по-поднимутся под небеса.
— Вот так чудеса! А я думал — это сон.
— Сон сну — разница. По моей воле ты п-пэ-пэ-пережил чудо-сон…
— Но вас же здесь не было?
— Я сегодня утром вернулась в Лышегорье, призвала тебя к камню и была с тобой все время. Теперь ты знаешь его чудодейственную силу. Если случится, мы с тобой еще слетаем в небесную высь, может, и еще дальше. Беги домой, п-п-п-путешественник, да п-по-по-побереги Антонину…
Я вскочил на межу и побежал, не оглядываясь, а из головы не выходили ее последние слова «побереги Антонину», ведь так же и сказала мне Лида. «А что, если Марфа-пыка является в образе Лиды и несет ее добрую волю? Вот так диво, если это так…» Загадка крепко вошла в мое сознание и долгие годы мучила меня, пока не нашлось ей естественного разрешения, как и бывает всегда в жизни.
А вот Старопова после ночного столкновения с нами в Верхнем заулке совсем взбеленилась и не давала Антонине нигде проходу. Так и вызывала на скандал. То прямо на улице брань затеет, пытаясь вовлечь и баб, упрекая Антонину в невоздержанности, то к жене Ляпунова явится, чтобы склонить Ларису Александровну на скандал с Антониной, то к Марии Кузьминичне придет с упреками, что та совсем дочь распустила. Словом, уж по всему Лышегорью она, как могла, ославила Антонину. И каких только бранных слов о «худом поведении» Антонины она в эти дни не сказала и по поводу и без повода, а то просто со зла!
И все же, несмотря на всю свою ретивость, поддержки ни у кого в селе не нашла. Хотя, судя по всему, бабы не одобряли и Антонину. Кому из них не хотелось бы жить чувствами, да разделить-то их чувства, по тем временам, было некому. И они, не выявляя друг перед другом особых порывов душевных, считали за добро умение сдерживать себя, жить ради детей, забыв о вольности земных желаний. Потому и Антонину не хвалили… «При таком-то муже могла бы сердцу волю не давать», — рассуждали они.
Но и Староповой, несмотря на все ее хлопоты, помогать не стали, зная, что не ради тихой и беззащитной Ларисы Александровны и ее детей она старается… А мужики, те и говорить всерьез о ней не хотели. Это все еще больше взвинчивало и подзадоривало Евдокимиху, возбуждало ее и без того необузданный норов.
Одно только меня поразило. Во всех этих пересудах об Антонине никто не произносил имени Ефима Ильича, будто его не было вовсе. Но ни тогда, ни после я так и не понял этого молчаливого «сговора» против него. То ли они считали, что Антонина молодая больно и в девках она еще не походила, оттого и страсть неудержимая возникла. То ли уж таково правило жизни в наших краях, что чувство большое, если даже оно не лучшим образом складывается, всегда у людей тихую поддержку находит. Вроде бы как и все остальные, кто чувством этим никогда не жил и теперь в чужой стихии сами душевно свою жизнь проживали.
Так это или не так, но по всему получалось, что люди душой желали, чтоб Антонина целиком, без остатка, прожила любовь свою к Ляпунову, и приезд Ефима Ильича не торопили. Но с молчаливого согласия лышегорцев отношения Антонины с председателем возымели совершенно неожиданный для всех исход еще до возвращения Ефима Ильича из Архангельска…
Июнь был тихий, теплый, люди вечерами возвращались с пожней усталые, но довольные, что стоит хорошее, устойчивое вёдро, травы поднялись густые, богатые разноцветьем, и сено, по всему, ожидалось доброе, душистое. Косили пока на ближних к Лышегорью пожнях вдоль Койнасского ручья и на заливных лугах возле Мезени. Рано с зарей вставали и возвращались поздно, в белых, низко стелющихся сумерках.
В тот день Ляпунов вместе со Староповой объезжали пожни. Начали с тех, где уж вовсю шла косьба. Торопились, чтоб до полудня выехать к дальним — по речке Нобе, куда в ближайшие два-три дня повезут колхозников на целое лето. Там были самые хорошие травы и главный сенокос села.
Нигде не мешкая, они объехали почти все пожни вокруг Лышегорья и собрались уж на Нобу, но Староповой понадобилось зачем-то срочно в сельсовет, так что с выездом на Нобу они припозднились. Ляпунов предложил отложить поездку и посмотреть травы на росе. Старопова стояла на своем — ехать сегодня, но с ночевкой, чтобы пожни перед Нобой посмотреть вечером, а за Нобой — завтра утром. Он уступил неохотно и осматривал пожни бегло, торопливо, вполглаза. Все время держался впереди, нещадно погоняя Орлика по лесным дорогам. Старопова обратила на это внимание сразу, но не оговаривала его и терпеливо поспешала, подхлестывая Пальму, зная, что объехать все им вряд ли удастся, как бы он ни гнал. И с надеждой ждала, когда они в одной из летних изб устроят привал на ночь.