Егор не мог точно сказать, в чем была эта схожесть — в лице, во взгляде, в походке, стати. Чем сосредоточеннее и напряженнее он вглядывался, тем больше сознавал, что в облике ее действительно есть что-то Лидино, неуловимо близкое и родное ему.
Но чем ближе она подходила, тем в лице ее явственнее проступала легкая, защитная тень горделивой отчужденности, независимости, столь присущая девушкам городским. И растворялось явное сходство с Лидой, столь разительное на расстоянии.
— А что с «медведушкой»?! — еще издали спросила она тревожно.
— Да ведь дела у нас, — уклончиво ответил Егор, — забот хватает.
— Опять собрание или митинг или что-нибудь в этом духе? — Она была недовольна. — Уж совсем он недоступен и вечерами все занят…
Голос ее неожиданно надломился, обмяк, выдав глубокую печаль и легкую ранимость.
Егор опять подумал: «Дело-то, видно, далеко зашло…» А сам неторопливо, желая утешить, ласково ответил:
— Не бойся, не в лес убежал твой «медведушка». Верно, собрание у него. Время нынче такое, все на собраниях решаем, — сказал он, думая о чем-то своем.
— Ну, хорошо. — Наденька решительно взяла Егора под руку. — Веди, где он там заседает, я тоже послушаю и его подожду.
— Не могу, Наденька, не могу. Селивёрст просил проводить тебя до дому. — Егор от такого оборота дела даже несколько сконфузился.
— До дому я и сама дойду.
— Да ты не серчай, ведь у него дело-то серьезное, не шутки-побасенки… — пытался он теплым словом утешить ее и сдержать излишнюю горячность.
Они вышли на Моховую, и Наденька сразу же свернула к Охотному ряду. Егор — следом за ней. Она молчала, молчал и он, решив отказаться от разговора, чтоб совсем ее не обижать. «Подумает еще, что Селивёрст мне поручил подготовить ее. Пусть сами разбираются». Так они поднялись до Большой Лубянки, а на пересечении с Бульварным кольцом она неожиданно предложила:
— Пройдем, Егорушка, к Чистым прудам, посидим, на лебедей посмотрим, домой идти совсем не хочется.
— Пойдем-пойдем, — обрадованно закивал он.
— Не сердись, я рада видеть тебя, но ведь хорошо, если бы рядом и «медведушка» был. — Она улыбнулась грустно и застенчиво. — Глаза у тебя чужие, нет в них прежнего тепла.
— Душа болит, ноет, не то мы делаем с Селивёрстом. Душе холодно, вот и глаза леденит…
— Душа! Когда ей болеть? — удивилась она. — Вы же в делах днем и ночью, — и обеспокоенно прибавила: — А папа говорит, что большевики теряют влияние в народе и скоро им придется потесниться.
— Папа твой, Наденька, с кем?! Я что-то никак не пойму.
— Он — либерал и судить обо всем прямо, резко ему совсем не по душе.
— Это как?!
— Ну, пойми, Егорушка, — она взяла его под руку. — Он не может отвергнуть все прошлое — уют, тихую, обеспеченную жизнь, круг умных, видных друзей, либеральные разговоры, критику вольную по душе, по настроению. Интеллигент не может без этого. Абсурд предлагать ему другое. Мой папа стеснен, когда его лишают элементарных условий, широкой духовной жизни… Он человек мягкий, интеллигентный… Но таких, как мой папа, в России много. Понимаешь ты меня, Егорушка?
— А как же равенство с народом, лекрень его возьми. Значит, мы простофили? — Егор начал горячиться, нервничать и говорил чуть ожесточившись, с напряжением. — Не готовы они жить с народом наравне. А вот власть им подай, тогда они над народом возвысятся и будут его поучать, а то, гляди, и унижать…
На Аввакума вон как отец твой напал. Да и нам эдакий упрек — «темные аввакумовцы…» Досадно и горько… Не любят они простолюдинов, кипят от ненависти…
— Не обижайся, Егорушка. Селивёрст мне говорил… Конечно, отец не прав. При чем тут вы. Он был раздражен. В последнее время это его постоянное состояние. Он потерял себя, ищет выход, и, судя по всему, ему мало что удается по-настоящему понять в происходящем. Он человек глубоко русский, все русское для него свято. Ему больно слышать, что в его любимом Отечестве возобладали мысли немца Маркса. Для отца Маркс — теоретик, а в жизни такой же либерал, как он сам, далекий от народа и народных бурь… К тому же и все близкие друзья, родственники революцию не принимают и разбираться во всем происходящем не хотят. Они живут лишь тем, что многого лишились, с их точки зрения, всего. Им нелегко…
— А Ленин? Как к нему относится отец?
— Ульянов — человек необыкновенный. Но отец считает, что он — неисправимый революционный романтик. Отец ему доверяет, защищает в кругу друзей… Однако им всем трудно поспеть за событиями, так стремительно и неуправляемо они разворачиваются.