2
Кончились необыкновенные дни. Я пошел в школу, а Селивёрст Павлович — снова на мельницу. Все светлое время лышегорцы проводили в поле — и колхозники, и не колхозники — тоже. Сентябрь на редкость выдался теплый, даже ночами воздух почти не остывал, к рассвету холм, самое высокое место нашей окрестности, обычно окутывал легкий розовый туман, который почему-то не рассеивался, а поднимался как шар вверх к солнцу, когда оно вставало из-за реки.
После уроков мы с ребятами бежали на Лидину гарь по ягоды, по грибы и за два-три часа набирали полные корзины. Столько было этой осенью добра в лесу — носи не переносишь.
Но от этой осени в памяти моей осталась и куда более существенная примета. Мне кажется, именно тогда я преодолел еще один внутренний рубеж и жизнь моя и людей, меня окружающих, предстала вдруг совсем в ином свете. Я неожиданно увидел нечто большее. Теперь я думаю, что это пришло ко мне слишком рано, не по возрасту опять же я стал чувствовать и понимать, почему люди ведут себя так, вернее, принуждены так или иначе вести себя, почему они страдают и не умеют или не могут защитить себя. Все это пришло ко мне и неотразимо ранило, ожесточило душу мою на долгие годы.
Так вот, той осенью самые счастливые часы я по-прежнему проводил с Афанасием Степановичем, работая в конюшне. Табун лышегорский был, конечно, полуживой. На тяжелых, малопосильных работах лошади извелись, издержались, повысохли раньше времени. Из добрых лихих «мезенок» за годы войны выродились в меринов, способных лишь нескорым шагом воз да плуг тащить. А хороших, крепких, тех, что в борозду не ставили, было совсем немного. Жеребец Орлик, кобыла Пальма и молодые двухлетки Ветер да Метелица.
На Орлике ездил Евгений Иванович Ляпунов, наш новый председатель колхоза. Человек он был городской. В селе говорили, будто бы его привезла за собой Старопова, председатель Лышегорского сельсовета. Он еще в войну по ранению вернулся с фронта, досрочно закончил Архангельский пединститут и пожелал учительствовать в деревне. Направили его в Лешуконское, в районную школу-десятилетку. Но поработал он в школе всего одну зиму и вот приехал в Лышегорье.
Колхозники считали, что в крестьянском деле он мало что понимал. Однако любил лошадей. И бывал на конюшне ежедневно. Ему нравилась мысль Афанасия Степановича возродить породу голицынских «мезенок».
К верховой езде Ляпунов пристрастился сразу же. Орлик спокойным нравом, горделивой осанкой и легким широким шагом пришелся ему по душе… Председатель держал его целый день наготове под седлом, хотя ездил не так часто. Обычно вечером Афанасий Степанович посылал меня привести Орлика в конюшню.
Я брал его под уздцы и вел от правления за угол ближайшего дома, мне не хотелось, чтобы Ляпунов видел, как я езжу на его жеребце. А там забирался на изгородь, садился впереди сдвинутого седла и катил обязательно по главной лышегорской улице на виду у всех ребят к Домашнему ручью возле моста. Досыта поил Орлика водой и, сдерживая поводья, скорой рысью несся к конюшне. Ездить мне на нем очень нравилось. Орлик тоже был из породы голицынских лошадей, а с матерью Вербы — Линькой — они были брат и сестра, только Орлик был моложе и его всегда берегли.
Кобыла Пальма — это была из местных лышегорских лошадей и, собственно, сохранилась совсем случайно. Еще жеребенком она болела. Ее с трудом выходил Афанасий Степанович и потому жалел, в работу тяжелую не впрягал, больше держал на гостевых выездах — то из района кто приедет, то свои к соседям поедут — всегда была свежая лошадка. Но с годами Пальма окрепла, набрала силу, и Афанасий Степанович намерен был подпустить к ней жеребца, рассчитывая, что неплохое продолжение может быть — крепкий конек.
А тут случилось, что вместо неожиданно умершего председателя Лышегорского сельсовета Тимофея Ивановича Саукова, человека доброго и заботливого, прислали «выдвиженку» из райцентра Анну Евдокимовну Старопову, женщину еще сравнительно молодую, но по виду крутую, заносчивую.
В сельсовете же лошадка была худенькая, такая, что на ветру шаталась. Тимофей Иванович ездил только в санях, верхом, по годам своим, не осмеливался и всегда нескорым шагом, больно не погоняя.
Анна Евдокимовна, увидев сельсоветскую лошадь, в первый же день распорядилась заменить ее. И на почве этой повздорила с председателем колхоза Еремеем Васильевичем Мякушиным, которого, кстати, вскорости и заменила Ляпуновым. Еремей Васильевич недели две сопротивлялся, не желая отдавать ей хорошую ездовую лошадь. Однако позвонили из райисполкома, и пришлось ему уступить…