Потом в нашей комнате устроили домашний детский сад: днём, пока родители работали, у нас собирались дети, и я с ними играла. Приглядывала за нами до вечера наша соседка тётя Зина.
Так шло время.
Летний день
В феврале 1941 года у меня появилась сестрёнка Шурочка. Мне было шесть, и я во всём помогала маме. Для меня это было так же привычно, как строить домики из подушек или слушать мамины сказки перед сном. Теперь у меня появилось ещё одно важное дело – это заботиться о сестрёнке.
Всё шло своим чередом, пока однажды, в жаркий летний день, папа не вбежал в комнату. Он сказал одно слово. Громко, отчётливо, будто ударил в колокол:
– Война!
Мама побледнела. А у меня внутри всё сжалось от какого-то нового, непонятного страха. Я ещё не знала, что это – только начало чего-то очень большого.
На перроне
Папу отправили служить в другой город, и в доме будто исчезло что-то важное. Я всё так же гуляла по двору – иногда одна, иногда с Шурочкой. Как и раньше, играла с пишущей машинкой, рисовала или играла. Вроде бы ничего не изменилось. Только папы не было рядом. Папу вызывали в нашу часть иногда, и тогда мы с мамой мчались туда со всех ног. Каждый раз он отдавал нам свой паёк и долго смотрел на нас, словно хотел запомнить.
А потом к нам переехали бабушка и дедушка, и мы стали жить все вместе в одной комнате.
Когда папа уезжал, я всегда провожала его до станции. Крепко держала его за руку и тайком поглядывала вверх, как будто видела его впервые. Он был таким высоким!
Я семенила рядом, а когда папа ловил мой взгляд, робко улыбалась. Хотелось запомнить всё: как шуршит его шинель, как пахнет папой – немного дымком, немного снегом. Как звучит его голос – тёплый и надёжный.
Когда мы подошли к поезду, он уже гудел и пускал густые клубы пара.
– Пора прощаться, – тихо сказал папа.
Вдруг, неожиданно для себя, я вцепилась в его шинель и с трудом, словно кто-то сдавил меня изнутри, закричала:
– Папа, ты можешь не уезжать? Мне так не хочется тебя отпускать! – и ещё крепче прижалась к нему.
Папа наклонился, обнял меня и тихо сказал:
– Милая, я скоро вернусь, а ты не расстраивай маму, помогай ей. Обещаешь?
– Обещаю, папа, – выдохнула я.
Он вошёл в вагон, поезд тронулся. Я стояла и смотрела ему вслед, пока дым не растворился в воздухе.
Домой я бежала в слезах, в горле словно ком застрял. Никому не сказала ни слова. Просто легла спать, крепко сжав кулачки под одеялом.
Знакомая тропинка
Этой же ночью над городом раздался вой – это был налёт немецких самолётов.
Я проснулась от страшного, незнакомого гула.
«У-у-у-у-у-у-у-у!» – рёв сирен звенел в ушах.
– Лида, бери подушку! В бомбоубежище! – скомандовала мама и вытащила из колыбельки сонную сестрёнку.
Мы побежали по улице, потом по знакомой тропинке. Раньше мы здесь с папой собирали землянику, а теперь тут только тьма и страх.
В склоне холма – распахнутая дверь. Люди исчезают внутри, и мы следом.
Темно, тесно, все молчат. Где-то гулко ухает взрыв. Сестрёнка хнычет, мама качает её на руках.
Налёты шли день за днём. В городе появились раненые. Они ходили по улицам – кто-то на костылях, кто-то в бинтах.
Вечером я услышала, как мама советовалась с соседкой, что взять с собой.
Я поняла: мы уезжаем.
Никто не знал на сколько. Мы просто закрыли дверь на ключ.
Бургутка
– Мама, мамочка, я забыла Бургутку! – закричала я. – Как же я его оставлю? Он же от папы!
У меня всё обрушилось внутри, ноги подкосились.
Бургутка – так звали моего плюшевого медвежонка. Коричневый, мягкий, с торчащими нитками на швах и маленьким пятнышком на голове. Я его так любила!
Мама грустно взглянула, и я поняла: назад не вернёмся.
На перроне ждал товарный поезд. Внутри деревянные полки, суета, прощания, слёзы.
Мы с мамой вошли, а я, прижавшись к ней, шептала:
– Как же Бургутка без меня?..
В деревне
Наш поезд мчался на Урал, к городу с загадочным именем Чебаркуль. Но мы не остановились там, а поехали дальше, в спокойную деревню Барановка. Она приютилась у озера Малый Мисяш, а рядом текла тихая Бишкиль. Природа там была дикая и очень красивая. В лесах вокруг бродили лисы, волки и, наверное, даже медведи.