— Да! Я впервые счастлива, а ты даже этому порадоваться не можешь! – не выдержав, воскликнула Эстель на грани зарождающейся истерики. – Да, с ним мне хорошо! Гораздо лучше, чем с собственной семьёй! С ним я начала жить!
— Полюбуйся, Роберт! Не успели приехать, она уже юбки задирает перед первым встречным! — та продолжала непробиваемо ругаться, пока брюнетка сверлила её сердитыми изумрудами. – Воспитали неблагодарную потаскуху!
— Мы здесь уже с несколько месяцев, так получилось! — и правда, получилось, завертелось и вышло то, что вышло. И, что уж говорить, была рада тому, что так произошло, так сошлись звёзды. Но в пользу юной княжны абсолютно ничего не играло – даже мнение отца, который тут же высказал своё недовольство и безвольно перешёл на сторону Маргариты:
— Стоило бы посадить тебя под домашний арест. Я думал, что ты смышлёная, тем более, тебе уже двадцать один год.
Эстель, услышав из его уст подобные речи, ахнула на месте. Слова отца заставили лопнуть её терпение. «Папа..., и ты тоже против меня?» - девушка, от шока в неверии покачивая головой, направилась было к выходу, но Маргарита ловко остановила дочь за руку и, не дожидаясь ответных действий, со всей злости отвесила той звонкую пощёчину. В голове и перед глазами замерцало, когда княжна, в невольном повороте потеряв равновесие, упала на колени и уперлась в пол ладонями.
— Вместо того, чтобы в кровать к кому попало ложиться, подумала бы о дедушке. Не такой он тебя видеть хотел, — после того, что позволила себе, женщина уже не говорила на повышенных тонах. Она грустно вздохнула, выпустив тонкую ручку, пока дочь, глядя на ту поражёнными, предательски блестящими очами, прижимала горящее место ладонью. Непременно захотелось напоследок съязвить так, чтобы и ей стало так же больно, хотя бы морально, но не стала более ничего произносить, только, медленно поднявшись на ноги, из оставшихся сил выбежала из особняка, прежде в прихожей наспех набросив на плечи накидку и повязав на шею атласный шарф. Лицо её тогда горело не только от пощёчины «любящей» матушки, но и от злости.
По иронии и всем законам вселенской подлости на улице заморосил дождь, а уже через пару минут разросся до полноценного ливня. Француженка запахнулась, скрещивая руки на груди, и быстро зашагала по мокрому тротуару прочь от злосчастного дома, глотая слёзы. И нет, уже было не важно, за что её ударила мать, был и другой более болезненный факт: смерть дедушки Вильгельма стала последней каплей.
***
Выезжать вечером из дворца – уже своего рода привычка, которую князь нехотя, но выполнял. Ещё и дело Священной Дружины, поездка в Петропавловскую крепость – как тут откажешься? Когда твой дворец служит едва ли не штаб-квартирой и сам ты занимаешь далеко не последнее место в Негласном комитете, а самое что ни на есть одно из первых - к сожалению, никак.
Лицезрение занудного мрачного пейзажа нагоняло на вечно лёгкого на подъём Юсупова волны тоски и скуки, что в окно он смотрел с недовольной гримасой, подперев подбородок ладонью. В какой-то момент в окне под дождём, хлещущим, как из ведра, увидел знакомый силуэт, и лицо его начало стремительно меняться. Присмотревшись внимательно, и вовсе оказался повержен шоком – там, похожая на брошенного котёнка, содрогаясь от рыданий, вялым шагом по дороге плелась сама княжна Витковская.
— Останови карету, — потребовал начинающий заводиться Феликс, не раздумывая и попутно ища в полутьме экипажа когда-то удачно закинутый зонт.
— Ваше Сиятельство, — занудно начал кучер, чем ввёл юношу в приступ злости, - мы можем опоздать на встречу Негласного комитета.
— Я сказал тебе остановить карету! СЕЙЧАС ЖЕ! — на сей раз разъярённо закричал, и это сработало. Дождавшись, пока слуга хоть немного притормозит лошадей, выскочил на ходу, одновременно раскрывая зонт-трость. Увиденное через окошко повозки зрелище обеспокоило его, а когда он, быстрым шагом подойдя ещё ближе, узрел свою возлюбленную в таком виде, и вовсе немедленно закипел. В памяти, как по щелчку пальцев, всплыли строки из письма, что принёс ему этим днём дворецкий.
***
«Кажется, погода со мной солидарна». Горько плачущая в голос Эстель, израсходовав все силы, еле-еле переставляла ноги по мощёной дороге, иногда, не замечая «препятствий» под ногами, спотыкалась из-за небольших каблучков туфель, в которых уже скопилась ледяная дождевая вода. Княжне было наплевать, что её может кто-то увидеть в столь нелицеприятном свете: сгорбленную, заплаканную и с мокрыми запутанными волосами, её жизнь, кажется, начинала основательно рушиться.