— Наверное, моё слово ничего не решит, но... может, для начала переговорить с ними? — осторожно начала княжна. Он наконец посмотрел на неё, даже с улыбкой, вот только та была не совсем хорошей, немного безумной, отчего по всему телу француженки прошлась дрожь. Феликс, встав из-за стола, подошёл к ней вплотную и, глядя сверху вниз с тем же устрашающим улыбчивым выражением, произнёс:
— Правда? Переговоры? Как я не догадался... — усмешка на середине фразы определённо не сулила ничего хорошего.
Улыбка по щелчку испарилась с его уст, а уже в следующую секунду на девичьей шее крепко сомкнулись мужские пальцы той самой левой руки. Это произошло настолько неожиданно, что девушка не успела уловить момент, когда дыхание спёрло, и вдохнуть просто невозможно. Она угодила в его ловушку. Тогда Эстель показалось (или же нет?), что ноги будто чуть-чуть оторвались от пола, и она, широко распахнув глаза, ощутила, как из них по щекам потекли солёные капли.
— Какие, к чёрту, переговоры?! — он сорвался на крик, смотря на княжну бешеными глазами. — Я не какой-нибудь жалкий человечишка, чтобы зря трепать языком, я чудовище, запомни это!
С каждым словом, точно в подтверждение упомянутой жестокости, его пальцы сжимались её шее всё сильнее, а кольца, их украшающие, больнее впивались в тонкую бледную кожу. Кажется, приложи он хоть немногим больше усилий, и Эстель могла отправляться в мир иной, перед глазами пронеслась такая короткая жизнь, как бывает перед смертью. Но вот в тёмно-зелёном взгляде блеснул огонёк разума, пелена помутнения спала, когтистая рука, царапнув в последний раз, разомкнулась, и Витковская, освободившись из плена, шумно и жадно заглотнула ставший доступным воздух. Словно тряпичная кукла, пала на пол, осторожно придерживая болящую шею. Вдруг она почувствовала что-то влажное, а отняв руку и опустив взор, с содроганием увидела на подушечках пальцев капельки крови. Её крови. Из очей согнувшейся пополам и положившей голову себе на колени княжны новым потоком хлынули слёзы. Неужели она действительно это заслужила?
Мутная поволока рассеялась так же внезапно, как и появилась, и Юсупов с осознанием, что натворил, сам едва приоткрыв от шока рот, быстрым шагом прочь вылетел из кабинета. Плотно закрыв дверь, прижался спиной к стене и, зажмурившись, беззвучно закричал в тишину. «Что я делаю?!» Похоже, впервые он начал страшиться себя самого, когда дело коснулось близкого человека. Первого и чуть ли не единственного. Из темноты пред ним возникло испуганное лицо ещё пару секунд назад ничего не подозревающей княжны, её изумрудные сверкающие глаза, сплошь наполненные страхом и слезами, она пыталась тогда ослабить его хватку, но смогла лишь обессилевши накрыть его ладонь своей. Ныне на душе чёрной кошкой заскребла совесть, вспыхнул стыд за содеянное. Нет, он не может оставить её одну. «Я же... люблю её». Его тело, приняв от мозга ключевую мысль, само уверенно подалось к массивным дверям в надежде всё исправить.
— Эстель, прости меня... — вернувшись обратно в кабинет, медленно, с опаской стал подходить ближе, с ужасом глядя на заплаканную возлюбленную, как она, вздрагивая от слёз и с трудом принимая произошедшее, держит себя за шею, на коей заметил вяло текущую струйку крови. И всё это — его работа, сделанная собственными руками. — Я не должен был...
Вампир не успел опуститься рядом с нею на колени, как услышал вполне ожидаемое:
— Нет... прошу, не подходи, нет! — начала умолять сквозь слёзы, закрывая ладонью саднящую шею и изо всех оставшихся сил пытаясь отползти от любимого, в одно мгновение ставшего в её очах истинным зверем. — Я уйду... мне не следовало... — словно в бреду, шелестела себе под нос, пока в содрогающейся душе разрастались паника и настоящая истерика.
Всё-таки, у неё получилось оказаться на более безопасном расстоянии от ныне виноватого упыря. Поднявшись на ноги, она вырвалась прочь из кабинета, не оглядываясь на крупно провинившегося пред нею князя и глотая слёзы на пути туда, где могла бы спрятаться, хоть ненадолго, и помочь сама себе — рассчитывать ей больше не на кого.
Едва дверь закрылась за княжной, как внутри Юсупова что-то щёлкнуло вновь. Вскочив с пола, он, не раздумывая, бросился к рабочему столу и со всей злости, в нём вскипевшей, начал смахивать всё, что видел: бумаги, канцелярию и подставки под неё из тёмного малахита, телефон, настольную лампу. Всё с диким грохотом полетело к чертям и в разные стороны — одним махом или броском в другой конец комнаты. Когда столешница опустела, Феликс с остервенением начал колотить по ней кулаками в надежде, что и себе оставит какие-либо увечья, но кожа если и сдиралась с костяшек, то очень быстро регенерировала обратно. Хорошо, хоть нынешний стол оказался гораздо крепче, нежели предыдущий, и даже ни разу не треснул против вампирской бешеной силы.