— Достаточно, — Сокджин даже лепит другу подзатыльник, отлично зная, что он тут же ему вернется вместе с парочкой крепких выражений.
— Так из-за чего вселенская грусть, хён? Мы уже прожили ту жизнь, в этой надо двигаться дальше, — Юнги ходит по тонкой грани и отлично это понимает. Сокджин хмыкает и опускает руки на перила, опирается на них подбородком и смотрит — с вызовом, почему-то
.
— А что дальше? Что может быть, ты же верно сказал — мы прожили ту жизнь, то время, и сейчас другое — стоит двигаться дальше. Я только… Я… Вспоминаю её первоначальный облик, то насыщенное время — она со мной. Тогда мне не надо было скитаться по мирам! Вспоминаю знакомые — и в то же время чужие — закоулки, то прекрасное, что уже погибло в этом мире, и есть только одно место, о котором знаем я и она.
Сокджин сутулится, и Юнги хорошо понимает, из-за чего хён настолько сломлен. Сам он хорошо помнит и малышку из предыдущей жизни, и ту нежную привязанность к девочке-Чонгук (прости, Всевышний, но она же была такой хорошенькой), но он не чувствует в себе желания искать ни девочку, с которой он в прошлом мире провел всю жизнь, ни сгребать их макнэ в охапку и страдать по нему (только по-дружески, прости, Всевышний, но Чонгук-мальчик совсем не такой хорошенький).
А Сокджину надо. Вот только его хорошую учительницу-нуну, которая, будем надеяться, в этой жизни не будет вынуждена умереть в столь молодом возрасте.
И Юнги делает единственное, что может.
— Ну так пойди туда, хён, — с нарочитым удивлением в голосе, будто всё так просто, будто они не сменили шесть шкур и не прожили почти три сотни лет — по крайней мере, их души, если так можно сказать. — Пойди, наконец, и успокойся: если там никого нет — значит, это остается там.
Сокджин никуда не идет, конечно же, в тот же вечер. Юнги только присматривается к пацанам, выискивая старые привычки — и да, у Джина они проклюнулись, потому что раньше тот не закручивал более длинные пряди за ушами на палец, а вот излюбленного Намджуновского дерганья плечом из четвертой жизни парень пока не видит. Значит, в курсе пока только он и Джин… Интересно, вспоминается прошлое только по старшинству? Значит, следующий Хосок?.. Только бы этот не срывался искать свою девчонку из прошлого, хоть в этот раз, пожалуйста.
Следующей ночью Сокджин тихонько покидает квартиру, и Юнги наконец успокаивается — всё будет хорошо. Он это чувствует, он же самый умный здесь…
Сокджин возвращается под утро с покрасневшими глазами, но полной счастья улыбкой. А Мин осматривает слишком притихшего Хосока, который почему-то примеряется к Намджуновой груди ладонями, после к своей и шепчет себе под нос «Ну было же, было». Сокджин только ржет с него, а Юнги стукает легонько кулаком в плечо и фыркает:
— Милости просим в клуб. И да, — ловит оценивающий взгляд на себе, — не старайся, у меня даже тогда груди не было.
Хосоку просто нечего на это сказать.
========== 45. Седьмая жизнь Чон Хосока. ==========
Комментарий к 45. Седьмая жизнь Чон Хосока.
Kim Jae Joong – Mine
— Это мой океан.
— Что? — Юнги, в последние дни почему-то от Хосока не отлипающий, внимательно всматривается донсэну в глаза, и да, впервые за годы их знакомства он не пытается даже скрыть свою заботу и повышенное внимание. Намджун уже даже шутить изволит, что Мин у него бразды лидера потихоньку ворует.
— Это мой океан. Я говорю слишком громко, поэтому слышно эхо, — как-то отморожено, отупевшее даже объясняет Хосок. — Мой океан.
— Да, — Юнги расслабленно соглашается, — только твой.
Хосок поднимает на него больной, невыспанный взгляд, и совсем не может понять причину этого спонтанного приступа спокойствия хёна.
— Почему ты даже не споришь?
— Потому что помню, — следует лаконичный ответ, и Хосок снова отупевшее кивает. Помнит. Хён помнит.
Хён помнит?!
Океан, шум прибоя и веселые крики, соленая пена омывает кожу, песок под ступнями и волны, накрывающие с головой. Чонгук топит Чимина, потом старший ему мстит; Сокджин подвозит коляску с нуной-сонсэннимом поближе к воде и помогает намочить ей ноги; Юнги-хён — такой непривычно молчаливый и отстраненный ото всех — бродит где-то один, но так, чтобы видеть всех; Намджун расстилает одеяла на песке, а Тэхён тащит из машины ящики вкусностей.
И девочки, все их девочки — в серых-чёрных-синих купальниках, со стянутыми, чтобы не намочить, волосами, бултыхаются где-то вдалеке, зовут к себе, будто сирены, смеются и брызгаются водой, если всё же подплыть к ним поближе. И Хосок помнит то ощущение — абсолютного счастья от влажных соленых поцелуев, от наконец улыбнувшегося Юнги, от повеселевшей нуны-сонсэнним — когда они все начали её так называть? Он помнит, как вечером они раскладывают костер, а перед тем, как уехать, все кричат к океану: кто просто от восторга, кто просит успешно сдать экзамены, а кто Намджун и требует «пожизненную скидку на шоколадное молоко».
— Это мой океан, — Хосок смотрит наконец-то уверенно, счастливо, — это мои двадцать лет мы тогда праздновали.
— И мы подарили тебе океан, — Юнги кивает, не в силах согнать дурацкие улыбки с лиц обоих.
========== 46. Седьмая жизнь Ким Намджуна. ==========
Комментарий к 46. Седьмая жизнь Ким Намджуна.
Yesung – The Trap of North Gate
Намджун просыпается с твердой уверенностью, что ему тридцать два и он только что умирал.
Он ощупывает продранную пулями — вот только что — грудную клетку под понимающе-сочувствующими взглядами старших, но крови на пальцах нет, лишь фантомная боль и отказывающиеся дышать легкие. Перед глазами до сих пор стоит лицо самой прекрасной в мире девочки, его девочки, которую он оставил один!..
Двадцать первый век, Намджун, тебе двадцать четыре, а за окном конец октября. Двадцать четыре — не тридцать два, а еще ты айдол и отвечаешь за свою группу.
Сокджин смотрит излишне сочувственно, Юнги светится неуверенной заботой, а Хосок с ухмылочкой ладонями намекает на грудь хорошего такого размерчика третьего, заставляя своего лидера заалеть, аки маковый цветочек, и уносится в даль. Младшие смотрят на них, как на психов, а Чонгук — наивная простота — тихонько пишет менеджеру, что им всем нужен отдых и хороший семейный психотерапевт. Менеджер с ним по поводу второго пункта соглашается, по первому ничего обещать не может.
— Замолчи и не дыши, мой король, у врага есть уши, — Намджун тихо мурлыкает себе под нос песню, не осознавая, откуда ему известен текст, пока варит кофе на всех (в джезве, литровой, дважды — потому что одной на всех не хватает). – Проникнем в их логово и расставим наши ловушки…
А потом парень застывает соляным столбом, отказываясь верить своим глазам. Потому что Сокджин закручивает прядку за ухом, Юнги бросает лисьи взгляды из-под челки с теплой ухмылкой, а Хосок по привычке пытается поправить несуществующий хвост на макушке. Сам Намджун замечает, что начинает дергать плечом, если его что-то раздражает.
Хосок уговаривает корди нарастить ему немного волосы, чтобы получился неряшливый куцый хвостик, и снова красится в рыжий.
Намджун понимает, что у них либо групповые галлюцинации, либо они все сошли с ума.
— А что это правда, ты не думал? — Сокджин оказывается рядом так незаметно, что Намджун понимающе ухмыляется — Джин-нуна, Джин-сонсэнним даже на шпильках умудрялась ходить неслышно.
— Это бред, — Намджун только фыркает и собирается уходить из танцзала — репетировать в одиночку ему уже надоело. Вот только в двери его нагоняет неожиданное:
— Она выносила твоего ребёнка, Джунни, — Сокджин смотрит прямо в душу, четко выговаривает слова и даже не пытается их смягчить. — Тогда, в четвертой жизни. Девочку. Сладкую малышку под именем НамЛи — слепила два ваших, долго не парилась, да? Я вел её под венец, потому что знал, был чертовски уверен — ты бы хотел этого. Ты бы одобрил.