Кролик расхваливала мне охуитительную игру Германа. Мне же было как-то наплевать – я не понимал, почему музыканты дрочат на технику и скорость, но забивают на красоту партий. Мир кишел техничными музыкантами, но был полон ***вых аранжировщиков.
Мне категорически не нравились клавиши и наличие в группе этой готишной бабы в корсете, это наводило на ассоциации с унылым симфо-готик-металом.
Вокалист с торчащими обесцвеченными волосами и адским макияжем напомнил мне всё того же Бреннана из «LAM» в период буйной молодости. Голос был слишком неуверенным, но, в то же время, это походило на блестящее дилетантство. Никаким академом там и не пахло, зато он обладал большим диапазоном. Тексты показались мне намеренно шизоидными, хотя мне попалась пара годных метафор.
Они закончили песней «Bauhaus» - «She’s In Parties». Я думаю, им самим было смешно от этих игр в готику и попыток воскресить «Batсave».
После выступления мы пили пиво в гримёрке. Я вообще все концерты и пати люблю проводить за сценой, так ты чувствуешь себя принадлежащим к чему-то высшему, хотя на деле всё это - игра. Моя игра в крутую прессу. Сейчас я мог мнить себя репортёром «Rolling Stone». На самом деле, журналисты - такие же вши рок-н-ролла, как и группис. Кролик обхаживала Германа, но он оставался холоден к её ****скому обаянию. У подобных пафосных типов есть доступ к шлюхам покруче, если его, конечно, вообще интересовали женщины.
Я наблюдал за вокалистом, который выстроил перед собой батарею из шотов текилы и мензурок с сиропом от кашля. Говорят, Макс Тот начал торчать в Лондоне, что его сгубила чужая среда, нет, он всегда был торчком. Он им родился. Сейчас он сидел передо мной на продавленном диване в душной гримёрке и обламывал длинные накладные ногти. Его грим размазывался по лицу маской скорби.
- Я стал музыкантом, потому что у меня не сложилось с карьерой серийного убийцы, - начал он нашу негласную игру в интервью. – И теперь я здесь, в ваших обоссанных клубах.
- Кто был твоим кумиром? – спросил я.
- Никто.
- Ты сам пишешь тексты?
Он кивнул, прикуривая сигарету.
- Кто твой любимый поэт?
- Лорка.
- Я почему-то думал, что Рембо. Ещё я заметил влияние Лотреамона.
- Это влияние спайса и кодеина, - усмехнулся он.
Тогда ещё подростки не начали массово откидываться от синтетики, и спайс не был синонимом смерти в луже блевотины. Со временем я стал думать о курительных смесях, как о символе эпохи.
Герман загрузил меня какой-то технической мурой. Потом и вовсе начал спорить сам с собой о превосходстве «BC Rich» над «Gibson». Закончил речь тем, что усилители «Marshall» уже не те.
Кролик активно ему поддакивала, хотя, как мне казалось, мало что понимала в его речах. Под конец она спросила, можем ли мы пойти к нему. Герман покачал головой и сказал, что они с Максом хотят побыть одни. Это подстегнуло мою догадку, на счёт того, что они являются парой. Тщетные попытки Кролика привлечь его внимание не могли не веселить меня.
Мы с Кроликом ушли в ночь, гулять по городу. Из-за хмеля мы не чувствали холода и плевали на дождь. Не было смысла тухнуть до утра в этом гадюшнике, я написал уже всё, что хотел. Она шла, спотыкаясь на своих огромных каблуках, меня самого тоже изрядно пошатывало.
- Я поняла, как привлечь его внимание, - сказала она.
- И? – спросил я без особого интереса.
- Я должна сама быть кем-то. Я всегда знала, что моё призвание - быть рок-музыкантом. Мне нужна своя группа, я хочу самый крутой проект на свете. Я верю, что мы можем сделать что-то.
Я вздохнул, вспоминая свою нынешнюю группу. Мне хватало одной больной на голову истерички, думающей, что она новая Кортни Лав. По правде говоря, и от старой тоже было мало толку.
- Я устал от идей с собиранием групп. В мой проект уже много лет никто не хочет идти. Я даже перестал на диктофон записывать свои грёбаные наработки.
- Но я, правда, хочу что-то сделать! Я поняла, что дальше будет поздно. Мне уже двадцать, а дальше - только пустота.
- Всё, что бы мы ни делали, обращается в пустоту. Никто из этих ребят не пройдёт дальше «Релакса», «Рок-хауса» или ещё какой-то обрыганской дыры. Эта музыка больше не нужна. Мы просрали своё время ещё лет двадцать назад. Мы сильно ошиблись страной.
Мы шли дальше, наши пути привели нас на Старый Арбат. У Кролика обнаружилась бутылка джина. Мы сели прямо за чугунный стол, из-за которого только что встал памятник Окуджавы в надежде покинуть чёрную арку.
- Я ему не нужна, - расплакалась она, делая большой глоток. – Я старая. Я ничего не добилась. Он в музыке уже десять лет, а я только начала осваивать гитару.
Она вытерла слёзы рукавом кожаной куртки, размазывая косметику. Я молча сделал глоток отвратнейшего напитка. Мне повезло, что я был слишком пьян, чтобы чувствовать вкус.
========== Часть 4 ==========
Я верю в спонтанность, это единственная сила, которая движет миром. Я верю в абсурдность жизни. Это не неисповедимые пути господние. Это всё то, чем мы живём. Когда мы с Кроликом стояли на станции метро Отрадное и не знали, куда пойти, я почувствовала, что начинается что-то интересное.
Часом ранее мы усердно искали вписку. Один приятель заявил, что можно остаться у его друга. Что за тип, я вообще не знала. Я была пьяна до уровня какого-то кристального безумия. Кролик не лучше, но всё же мы ещё держались на каблуках.
Мы ждали. Он сказал: «Вы его сразу узнаете», я сказал, чтобы встретил двух оголтелых баб - блондинку и брюнетку». Но мы не знали, чего ожидать. К нам подошёл довольно годныйдлинноволосый бородатый тип. Обычно я не люблю бородачей, но ему это нереально шло. Вообще мне показалось, что он похож на Хэшера. Даже ночью он носил тёмные очки. Это как отличительная черта всех наркоманов и асоциалов. Но меня мало чем запугаешь, я считаю, что все они - настоящие люди, в отличие от людской фекальной массы. Я ненавижу людей, я люблю грязь.
Мы пришли в квартиру с разноцветными стенами и запахом дешёвого табака. Здесь было чище, чем я себе представляла.
- Хотите чаю? – спросил он.
- Можно кофе? – спросила я, держась за голову, чтобы она не отвалилась. Он кивнул, и мы пошли на кухню. Кролик всё время молчала. Да и я была несколько растерянна, хоть и пьяна.
- Чем вы обычно занимаетесь? – спросил он.
- Я работаю в клинике, - сказала Кролик.
- А я пью, танцую и хожу по барам, - ответила я честно. – В свободное время читаю и мучаюсь похмельем.
- Кто твой любимый автор? – спросил он вдруг, в подобной среде такие разговоры - редкость.
- Мне нравится Уэлш, Буковски, Лейн, Достоевский, Блок и Довлатов.
- Я люблю Паланика и Кинга, - встряла Кролик, но все её проигнорировали.
- Я люблю Лимонова, - сказал он, наливая кофе в треснутую чашку. – Читала такого?
- Конечно. Особенно «Эдичку». Только всё равно не понимают, зачем этот ноющий слабак выливает на читателя всё своё душевное дерьмо. Зачем он везёт с собой из России в Америку свой багаж говна?
- Такова природа русского человека. Мы не можем без депрессии, рефлексии и самоедства.
- Мне бы хотелось перенять у американцев их волю к жизни. Я устала от русского дерьма в своей голове, когда каждый день ты борешься с желанием петли при помощи ударных доз спирта, - сказала я.
- Отставить тоску, чувиха, - сказал он, и мы пошли за водкой в ночной магазин.
Мы сидели за компом, он говорил о своей группе, массируя мою ступню. Я слушала музло, понимая, что это даже мне нравится. Как перемолотые в блендере части разных тел , когда слушаешь и гадаешь: что у кого спёрто.