Полинка делает каждый вдох, как глоток, который наполняет легкие влажным, тяжелым воздухом, проникающим в них, как словно тень, унизанная ароматами морошки и брусники. Еще совсем немножко и ее мяско и косточки опустятся вечно отдыхать на мягонькое дно дрягвы.
Она продолжает двигаться, и ее тело погружается все глубже в материнские объятия болота. Светлые длинные волосы уже плывут по поверхности воды паутинками, смешиваясь с пахучей тиной. Каждый момент погружения Полинка сопровождает исступленным смехом, наполненным сладостным наслаждение собственным угасанием. Вода трясины встречает уветливо, обволакивая ее плоть ледяным, но в то же время обжигающим прикосновением.
Тихо в лесу. Все вокруг как бы замирает, погруженное в собственное молчание, словно природа сама поддается власти человека, сознательно тонущего в этой топи. Болотная муть впитывает ее сущность, словно предлагая Полинке новое начало, свободное. И в ее сердце пробуждается некая дикая радость, которая строит свои храмы, отливает новые колокола и возвещает о вновь найденных святынях. Тонет не сама Полинка, но ее тело, но и ее человеческая боль.
И тут раздраженным чавканьем и бульканьем вопит встревоженная трясина. Шершавые отцовские руки подхватывают ее, как в детстве, и грубо выдергивают из спасительной топи. Полинка воет, царапается, вырывается. Но что может маленькая пташка в руках хмурого великана?
Мудрая серая цапля каркает, тоскливо-тоскливо смотрит зеленым глазом и тяжело взымает из камышей ввысь. Долго еще преследует крылатая тень краешек заходящего солнца. Улетает последняя помощь. Полинка неловко хватается за живот, чувствуя, что в одном месте он словно иглами исколот. Долго в ушах отдается прощальный птичий крик: «Заберет теперь первое, о чем узнаешь! То, что сбудется – позабудется! Не отвертишься, не открестишься!»
Гулкий звук, опускаемого гроба, заставил ее испуганно дернуться, возвращаясь в реальность. Он легко подскочил в яме, как и подобает пустующему деревянному ящику, заколоченному крепко-накрепко, чтобы похороненная память ни за что не вернулась. Полина рассеянно оглянулась вокруг, словно не понимая, где находится. Виски сдавило свинцовой тяжестью, а мысли спутались и будто бы слиплись в речной грязи. Она не помнила ни то, как дошла сюда, ни то, о чем думала всего минуту назад. Настойчивый дождь продолжал накрапывать по светловолосой макушке, словно пытался достучаться до рассудка.
Ее мать печально поправляла венок на деревянном кресте внука, периодически доставая из кармана потертой куртки клетчатый платок и промокая покрасневшие глаза. Время от времени она пихала локтем отца, тихонько переругиваясь. Но папка Прохор явно оставался непреклонен, как и всегда. Его угрюмый взгляд исподлобья говорил скорее о раздражении окружающей обстановкой, чем о скорби. Сама не зная почему, Полина почувствовала себя очень виноватой.
Словно извиняясь за свою никчемность, Полина покрепче, но все еще очень ласково сдавила ручонку дочери, неловко топчущейся рядом. Марьяша плакала каплями дождя, текущими потоками по ее округлому детскому личику, совершенно не понимающему все происходящее. Жалко было ее сюда тянуть, но Толик настоял. Кажется, он был даже более был расстроен потерей пасынка, чем она сына. Полина могла сказать об этом по его постоянным попыткам отвернуться или закрыть лицо руками. И все же почему-то ей не совсем не грустно. Словно произошло то, о чем она заранее проплакала когда-то так много-много ночей, что на сегодняшнее утро ни одной слезы не осталось.
Устало проведя рукой по мокрому лицу, словно пытаясь снять усталость, Полина посмотрела на даты, выгравированные на траурной табличке: «03.05.1995 — 07.07.2005». В месте длинной черточки металл треснул, словно раскололся. Из небольшой трещинки, размером меньше воробьиного клювика, выглядывал мох, назло всему питаемый щедро поливающим дождем.
Конец