Куприн даже головой встряхнул, чтоб отогнать эту подлую мысль.
В конце концов, еще не вечер. Конечно, он далеко не мальчик. Не тридцать лет, и не сорок. Но даже если предположить, что лично ему, Феликсу Куприну осталось всего ничего, каких-то десять-пятнадцать лет, у него на сегодняшний день есть для чего жить. Судьба подарила ему Анечку Барбекю. Не каждому выпадает такое.
Энергичный Феликс жить торопился, и чувствовать очень спешил.
Он захлопнул калитку и вышел на улицу.
Его жена Дора сидела в кресле перед телевизором и неподвижным взглядом смотрела на экран. Но никакого изображения не видела. Ее глаза застилали слезы. Почему-то именно сегодня вечером со всей очевидностью навалилось понимание, норковой шубы у нее уже не будет никогда.
Для пожилой женщины шуба нечто большее, нежели просто зимняя верхняя одежда. Шуба для женщины — награда за долготерпение, признание ее значимости в этом мире, надежда хоть что-то изменить.
Увы! Увы! Ничего этого не будет.
Бедная Дора тихо и безнадежно плакала.
Небо было сплошь усыпано крупными звездами. Только с запада над темным лесом традиционно висела еще более темная полоса грозовых туч.
Так бывало почти каждый день, каждый вечер. Грозовой фронт ежедневно к вечеру надвигался на истринский район. Но разражался дождем, громом и ослепительными вспышками молний раз в неделю, не чаще.
«Сегодня гроза будет!» — убежденно подумал Феликс. И выйдя на Бродвей, решительно направился к девятой северной улице.
— Кто-нибудь!!!
Разносился по всему поселку умоляющий голос незнакомой девушки.
— Люди-и! Помогите-е!!!
Ответом ей была тишина. И дежурный лай собак.
«Звонить или не звонить?» — мучился по пути шекспировским вопросом Куприн Феликс.
Наконец решился. Остановился посреди Бродвея, достал из кармана старенький мобильник, ткнул несколько раз пальцем по затертым клавишам.
— Отделение милиции? Из писательского поселка беспокоят! — решительно начал он.
Неожиданно замолчал. И еще неожиданнее закончил:
— Какая завтра будет погода, не в курсе?
— Пойди, опохмелись, старый хрен! — донеслось из трубки.
Между четвертой и пятой улицами Куприн, уже который раз на этой неделе, лицом к лицу столкнулся с Екатериной Васильевой, восьмилетней внучкой поэта-песенника Арнольда Васильева. Безалаберные родители на все лето сбагривали свою дочь на шею старика отца, в прошлом литературного критика, идеолога и пропагандиста соцреализма.
Своенравная Катя с первого дня взяла моду гулять ночами по центральной улице, по Бродвею. Совершенно без всяческого сопровождения. В поселке детям было стопроцентно безопасно. Но гулять в ее возрасте ночами в полном одиночестве!? Это, по мнению Куприна, переходило все границы дозволенного.
— Опять одна гуляешь? — грозно спросил Феликс.
— Мое личное дело! — с готовностью ответила «Екатерина Великая».
Почему-то именно так мысленно называл ее Куприн.
— Вот не поленюсь, позвоню твоим родителям…
— Не тридцать седьмой год!
«Екатерина Великая» скорчила презрительную гримасу и, обойдя Куприна, как столб, походкой скучающей молодой женщины, направилась по Бродвею в сторону шлагбаума, что при въезде отгораживал писательский поселок от остального мира.
Тем временем на втором этаже дачи Шагина все было готово к эксклюзивному интервью. На письменном столе диктофон, несколько миниатюрных кассет, стопка листов чистой бумаги и груда шариковых ручек. Сам хозяин стоял у окна и неподвижным взглядом смотрел на освещенные окна особняка Чистовских.
Десять минут назад в ворота особняка въехали сразу две машины. Из Москвы неожиданно приехали отец и мать. С котом Кузей и сыном Александром младшим. Машеньки не наблюдалось. Стало быть, осталась в Москве готовиться к экзаменам.
«Что Бог не делает, все к лучшему!» — про себя подумал Шагин.
— Хочу принять душ! — неожиданно распорядилась звездочка.
Шагин кивнул и, молча, вышел из кабинета. Спустился по лестнице, прошел по террасе, вышел во двор. Подошел к сараю. К фанерной двери души.
Той самой фанерной двери.
Больших душевных сил стоило Валере тогда, через год после смерти сына, на следующий сезон, ранней весной в первый раз подойти к этой проклятой фанерной двери и просто распахнуть ее.