Иннокентий отвел ее в сторону.
— Мари, не волнуйся! Похоже, это в самом деле уникальная вещь, которая ждет уникального покупателя. — Заметив, что Мария вновь протянула руку за маской, торопливо добавил: — Но ее время еще не наступило!
— Иннокентий! То, что нам удалось благополучно бежать из захваченного красными Севастополя, я думаю, произошло благодаря маске-амулету. На фронте в блиндаж, из которого я вышла, через секунду попал тяжелый фугасный снаряд. Все находящиеся внутри погибли, меня подбросило в воздух, перевернуло, и я отделалась минутной потерей сознания и несколькими легкими ушибами, даже контузии не было. А моя мама…
— Я тоже знаю массу историй о чудесном спасении, но не у каждого из них был с собой чудесный амулет, — оборвал ее Иннокентий. — Извини, но мне надо сходить на почту. Маска, пусть побудет дома, глупо расхаживать в дешевых холщовых штанах с куском золота за пазухой.
Мария с видимым облегчением вновь замотала пластинку в тряпку и положила на прежнее место. Иннокентий на всякий случай его запомнил: «Так. За бутылкой с подсолнечным маслом!»
Он вышел на улицу, носящую громкое название Главная. Практически они жили в ее начале — или в самом конце, как кому угодно было считать. Недалеко от их дома находились подвалы винзавода, которые по старинке называли Мордвиновскими. Возле калитки в пыли купались соседские курицы. Убогие заборчики из штакетника, за ними — не менее жалкие саманные хатки с небольшими слепыми окошками, преграждающими путь солнечным лучам. На противоположной стороне улочки древние бабули, несмотря на сентябрьскую жару, кутались в большие цветастые платки похоронных расцветок, что не мешало им что-то живо обсуждать. Увидев Иннокентия, они сразу переключились на новую тему, бросая на него косые, неприязненные взгляды. Он почувствовал себя неуютно под этими взглядами. «Я чужой, пришлый, это не мое, мне здесь душно, я здесь как в заключении, душно мне, душно, — мысленно он выдавал по фразе под каждый шаг. — Что я здесь делаю? Это не мое! Я не хочу здесь гнить, я хочу жить!»
Справа от него осталась былая гордость поселка, бывшая первая земская больница на двенадцать коек. Теперь сквозь окна виднелись голые неоштукатуренные стены. Прошел мимо дома знаменитого ботаника Стевена, экспроприированного в 1922 году, отданного под «Общество пролетарского туризма и экскурсий». Увидев возле входа Колю Лезина, экскурсовода и фанатика-историка, поздоровался с ним по-пролетарски — энергичным кивком головы, без ветхозаветных расшаркиваний и приподнимания шляпы, хотя бы уже потому, что Иннокентий шляпы не имел. Проходя мимо церкви Покрова Богородицы, перекрестился, но заходить не стал. Далее его путь пролег мимо бывшей городской управы. Теперь над входом в здание висел, поникнув, красный флаг — там размещался горисполком. Здесь же крутился один из трех поселковых милиционеров Миша Кроткий, обладающий нравом, противоположным значению своей фамилии. До цели — почтово-телеграфной конторы — оставалось совсем немного, но Иннокентий свернул в извилистый проулок. Вскоре домики с приусадебными крохотными клочками земли закончились. Перед ним оказался высокий холм, склоны которого поросли полынью и ковылем, а на вершине находилось старинное русское кладбище. Среди каменных и деревянных крестов спряталось несколько древних могил с надгробиями, испещренными древнегреческими письменами. Иннокентий перекрестился. Здесь уже два года покоился прах жизнелюбивой и добродетельной Аделаиды Герцык, покровительствовавшей ему при жизни. В ее доме бывали и впервые читали свои произведения Андрей Белый, Вячеслав Иванов, Константин Бальмонт, композитор Скрябин, художники Ге и Врубель, близкий друг Максимилиан Волошин. Склонив голову, Иннокентий снова перекрестился, обошел подножие холма и вступил на территорию Татарской слободы. Он ускорил шаг, чтобы быстрее ее миновать.
Прилепленные одно к другому, словно пчелиные соты, низкие приземистые жилища, крытые черепицей, поднимались террасами на вершину холма. Смуглые, обнаженные до пояса мальчишки с дикими возгласами носились вокруг, девушки в национальных одеждах — длинных, подпоясанных цветастых рубахах и широких шароварах, с множеством косичек, выглядывающих из-под тюбетеек, незаметно рассматривали его из-под полуопущенных ресниц. Миновав слободу, он подошел к немецкой колонии. Добротные дома, некоторые даже под металлическими крышами, теснились возле небольшой площади, центр которой занимала старинная генуэзская крепостная башня, в средневековье защищающая подступы к порту. Недалеко от нее притаилась лютеранская кирха, на фронтоне которой виднелась готическая надпись: «Да будет мир на этом месте. Так повелел бог Саваоф».