Он коротко кивнул и, не глядя более, отвернулся, как будто я был просто ещё одним именем в списке.
Но когда я пошла к лестнице, я всё ещё чувствовала: он смотрит. Я ощущала его взгляд на спине.
***
Секретарь Олмар — женщина лет сорока с узким лицом и круглыми очками — уже держала в руках бумаги. Я расписалась: «Генрих Альтшер». Над его размашистой подписью я трудилась часами, чтобы точно воспроизвести ее во всех деталях. Всё до последнего штриха. Получалось все еще не идеально, но в разы лучше, чем месяц назад.
Она выдала мне допуск и талон на склад. Я сдержанно ее поблагодарила. Длинный коридор к магическому хранилищу вёл вниз, а за ним — мое новое будущее: новые комнаты, коллеги, подчинённые, допросы, маска.
Мир, в котором женщина не имела права быть следователем.
Но мой брат — имел.
И он теперь — я.
Глава 2.1. Я — не он
Спуск в подвал оказался резче, чем я ожидала. Каменные ступени обваливались по краям, перила были прохладные, слегка влажные. Магические факелы вдоль стен мерцали тускло, словно не хотели освещать всё целиком — только достаточное, чтобы ты не свернул не туда. Или чтобы не увидел слишком много.
Мне показалось, что я иду не за формой, а за клеймом.
Старик, что выдавал униформу, выглядел так, словно родился в этом подвале. Худой, с кожей, похожей на воск. Чернила застыли в трещинах ногтей. Он не поднял глаз, только протянул руку.
— Талон.
Я положила выданную мне ранее секретарем бумагу на стол.
— Альтшер… — пробормотал он, почти без интереса. — Зелёная ветвь. Второй уровень допуска. Есть. Рост?
— Сто семьдесят девять, — отозвался я голосом Генриха.
Пауза. Он посмотрел вскользь.
— Вес?
— Шестьдесят пять.
Глаза его на миг задержались на моей груди, как будто прикидывая: сходятся ли сказанные мной параметры с реальной фигурой перед ним. Я не дрогнула. Просто смотрела мимо него. Словно так и должно быть.
Он быстро сделал пометку и ушёл вглубь склада. Оттуда стал раздаваться легкий шум: скрипнула створка шкафа, зазвенела фурнитура. Я осталась одна — в тишине и полумраке.
Воздух здесь был на удивление сухим, хоть и ощутимо прохладнее. Полы глухо отдавались под ногами. На стене висел криво повешенный портрет первого Главы Отдела. Мужчина с глазами, будто сделанными из стекла, смотрел на меня с картины так внимательно, будто знал, что я не тот, кем назвалась.
Я перевела взгляд в зеркало у двери. В нём стоял юноша. Генрих.
Угловатый, подтянутый, строгий. Ничего мягкого. Ничего истинного. Ничего от меня. Только рыжий цвет волос Рода Альтшер.
Плечи — прямые. Подбородок — сжат. Голос — утих внутри меня.
Я смотрела на отражение — и ловила себя на мысли, что, может быть, теперь я действительно он. Может быть, я уже не помню, каково быть Элианной…
***
— Вот, — сказал дежурный, вернувшись. Внутренне я чуть дернулась от его неожиданного возгласа. — Стандарт на ваш рост. Подогнано по кадетскому лекалу. Примерьте. Кабина справа.
Мне импонировала манера общения этого мужчины. Ему не важны были мой титул, статус и положение. Он просто делал свою работу. Четко и без лишних вопросов. Возможно, мне здесь понравится.
Я забрала форму и вошла в тесную примерочную. Дверь не закрывалась до конца — замирала с щелью в палец.
Сначала — рубашка. Плотная простая ткань служебной рубашки кололась на плечах. Потом — форменные брюки. Жёсткие, грубые, как из мешковины, но с начёсом.
Жилет. Потом — верхняя куртка с гербом отдела. Она хрустела, будто её гладили заклинанием слишком часто. Липкий запах антисептика въелся в ворот.
Я медленно застегивала ремешки мундира, ощущая себя так, как будто застегиваю погребальный саркофаг вокруг себя. Застегнув последний ремешок у горла, мне захотелось задохнуться.
Мундир сидел хорошо. Даже идеально.
И всё же — он давил.
Хотелось все сорвать с себя и сбежать, дышать полной грудью на всю глубину легких. Но нельзя. Сейчас нельзя.
Я вышла. Дежурный посмотрел и одобрительно кивнул.
— Подходит. Заберите на хранение и второй комплект. Постельное белье и необходимый минимум гигиенических средств уже в вашей комнате. Вот ключ. Номер комнаты 35. Подпишите здесь.
Он протянул мне журнал. Страница была старая, и чернила растекались. Я взяла перо и медленно, не дыша, вывела подпись Генриха. Заученными четкими движениями. Я практиковалась по ночам. Руки знали все штрихи, даже если сердце сопротивлялось ставить знакомые закорючки. Интересно, боль когда-нибудь утихнет?