— А потом? — полюбопытствовал гарсон..
Люси зевнула — не выспалась.
— А потом?.. Потом, как все…
В яркий апрельский день приехали мы в Ам — городок, только что очищенный германскими войсками, — и сразу услыхали:
— Одиннадцать ушли…
С негодованием солдаты и жители передавали друг другу эти слова. Одиннадцать женщин, не насильно, нет, по доброй воле, уехали с немцами. И не беспутные девки, а добродетельные жены. Почтенный нотариус даже речь произнес.
— Их мужья умирают, а они дарят любовь убийцам. Эти твари лишены нравственного чувства.
Пересуды росли. Какие-то старые бабки отзывали нас в сторону и нашептывали:
— Вот булочница m-me В. лейтенанта потчевала, он у ней два раза в гостях бывал — понимаете? А племянница m-me С. одному «бошу» бесплатно рубаху выстирала — понимаете?..
Над всеми молодыми женщинами собиралась гроза подозрений, догадок, клеветы.
Одну обличили. Помогли чересчур наблюдательная старуха и приехавший из Парижа «поклонник», щуплый, глуповатый, но «герой» — потерял на войне ногу. Учинили допрос. Дородная красивая баба — она не трусила, не отпиралась, но с усмешкой говорила старухе:
— Тебе-то что, завидно?.. На тебя ни один, даже самый паршивый, глазком не взглянул — кончился твой век… ничего не поделаешь…
Поклонник, оправив крест на груди, торжественно и и строго заявил:
— А я думал, что ты патриотка.
Баба озлилась и кинулась на него:
— Я — женщина, вот кто я. Он — настоящий мужчина, с ним и жила. А у тебя хоть и сто крестов будет — не пойду. Расстреляют меня — не пойду. Моя сила — не получишь! И вы все хотите, да не возьмете, а с «бошем» пошла. Потому хотела.
Потом нам сказали, что она арестована «за содействие неприятелю». Вероятно, ее расстреляли.
Возле Жербевиера в крепком приземистом доме жил старик фермер. В августе четырнадцатого года пришли три немца, хотели пристрелить хозяина, — сжалились, отобрали коров и золотые часы, а старшую дочку Жанну затащили в амбар. Потом ушли.
Сначала все только плакали, затем стали думать: сказать или скрыть? От Жанны — ни слова: ходит, как мертвая. Только раз, когда провели мимо деревни пленных немцев, начала она в ужасе биться:
— Не хочу!.. Уберите их!..
Потом увидали соседи. Все знали, жалели, совет давали:
— В Жербевиере бабка-специалистка все сделает.
Мер принес «Пти Паризьен» и торжественно произнес:
— По закону она имеет право «боша» не рожать.
Но Жанна не послушалась ни отца, ни мера. Ни к доктору — «но закону», ни к бабке-«специалистке» не пошла. Молили честь спасти, грозили проклятьем.
— Что же, ты хочешь «бошей» расплодить?
Молчала. А в мае родила мальчика. Соседи снова вздыхали и жалели.
— Отдайте его в воспитательный дом. Не растить же такого наследника! «Бош»!
Потом ходить перестали. Часто кто-либо из семьи фермера, проходя мимо бабок, судачивших на крыльце, слышал это быстрое словечко: «бош», «бош»… Не ходили, косились, негодовали даже. Дома было тихо и страшно. Никто на «боша» взглянуть не хотел. Когда он пищал, фермер только хмурился, а Жанна боязливо прижимала к себе нелепое тельце. Наконец, старик не выдержал.
— Отдай эту гадость, слышишь, сегодня же отнеси, или убирайся вместе с ним.
Ничего не ответила. Взяла свои сто франков и подарок бабушки — браслет, поехала в Нанси, оттуда в Париж. Попала в «Общество помощи беженцам из Лотарингии». Дали работу — шить солдатские рубахи. За рубаху — пять су. Жанна ютится на мансарде, голодает, но «бош» с ней. Убаюкивая и лаская, она зовет его: «мой маленький бош», и это обидное слово полно невыразимой нежности. У него водяные глаза, квадратный череп и рыжие волосики. Он будет типичным «бошем» — каким-нибудь Карлом или Фридрихом.
Как-то на прошлой неделе Жанна разговаривала с консьержей, — болтливой, но доброй старухой.
— Если бы я знала, кто из трех?… О, как они были отвратительны! Но знаете, мне кажется, что я люблю отца моего «боша»…
Маленькая черноглазая Марго — натурщица. Когда она не позирует и не спит, ее можно найти в захудалом кафе «Ротонда», где собираются художники. Здесь она встретилась за месяц до войны с рослым угрюмым нормандцем Корвэ, скульптором-кубистом. Здесь они шептались, порой по-детски ссорились и в неосвещенном углу целовались. В первые же дни мобилизации Корвэ ушел на войну. Марго плакала — едва напудрит заплаканное личико, как снова катятся слезы. Потом работала. Французы-художники — на фронте, иностранцы разъехалась, академии закрылись. Марго вязала носки, шила солдатские штаны, вырученные гроши откладывала и каждую субботу посылала Корвэ посылку — снедь, папиросы, перевязанный голубой ленточкой шоколад. Письма писала, конечно, в «Ротонде» и советовалась с друзьями, как лучше написать. Спрашивала меня: