Я боялась людей, теперь я ясно вижу это. Но не саму идею человека, а последствия его для себя. То, что они растопчут мир, который я так долго и тщательно собирала по крошкам. Я ненавижу спорить до сих пор. Потому что для меня дико, что кто-то вторгнется в мой замкнутый подводный мир и начнет рушить его своими грязными сапогами. Я не людей боюсь, а их влияния, того, что каждое ничтожество может испортить мне настроение даже своей явной для меня необразованностью. Слишком ценю себя и свое спокойствие, чтобы допускать это. Думаю, этого боятся все люди, поэтому они бывают так агрессивны в спорах. Они боятся крушения тщательно сформированного устоя или просто пытаются доказать, как они умны и непобедимы. Я же, скорее, боюсь крушения атмосферы, гармонии. Одной оставаться легче. Порой я терзаюсь одиночеством, но чаще страшусь мысли, что меня будут разрывать обязательствами выползать из комнаты.
В день второй встречи с Ильей я дольше и глубже обычного крутила педали, заехав по колдобинам, при пересечении которых моя грудь беззастенчиво подпрыгивала, в незнакомую местность. Развлечением и избавлением для меня в то лето, как и в любое другое, был велосипед. Иногда я каталась из-под палки, потому что надо для здоровья и ощущения себя живущей, которое порой отпадало напрочь, но чаще получала такое удовольствие от езды, что теряла счет времени.
Прежде чем я опомнилась от грез, уловила, как на меня мчатся три немаленькие собачки, и явно не с добрыми побуждениями. Обычно в подобных ситуациях я молниеносно поворачивала обратно или просто стояла на месте, как вкопанная. Но тут дело было серьезнее, с собачек капала слюнка, и я, бросив велосипед, взгромоздилась на дерево. Одной, наиболее резвой, удалось несильно цапнуть меня за бедро.
Ободрав ладони и оглядев местность, я начала соображать, стоит ли орать, зовя на помощь. Чувство собственного достоинства удерживало меня от этого. Город плавно переходил в пригород, почти не утрачивая удобств центра. Жили здесь, понятно, господа не бедные. А такие столь высокого мнения о себе и так заняты, что с неохотой ринутся спасать заезжую велосипедистку. Велосипедистов мало кто любит кроме них самих.
Наконец, собаки перестали судорожно тявкать, выплескивая на меня сидящую в них злобную глупость и даже бросились наутек. К дереву подошел мужчина с плеткой и поинтересовался, все ли со мной в порядке.
– Теперь да, – с облегчением отозвалась я, начиная спускаться и заботясь о том, чтобы мои шорты не задирались слишком высоко. Собственный голос показался мне тихим и писклявым.
Спустившись, я разглядела знакомого Никиты, что гулял с женой в парке. Имени его я не помнила, зато острые карие глаза и эротичная бородка а-ля Кристиан Бейл способствовали пробуждению во мне вежливости.
– Спасибо, – с облегчением и сконфуженностью пропищала я.
– Не покусали?
– Не успели, – радостно констатировала я, думая, как бы скорее распрощаться. Весь апломб слетел с меня. Я прикрывала рукой царапину.
Человек, чьего имени я не помнила, смотрел на меня радостно и, видимо, в душе надо мной подтрунивал. Наконец, он посерьезнел и произнес, как будто что-то вспомнив:
– Ненавижу этих тварей. Их откармливают соседские любители животных, а, когда они набрасываются на детей, уверяют, что ничего страшного… Ей, у вас кровь!
– Да… – в неподдельной растерянности я опустила глаза на рану.
– Вам надо в больницу!
Какая же я заторможенная…
– Ничего, я сама доберусь, спасибо вам.
Я сделала шаг к велосипеду и была остановлена доброжелательным, но непререкаемым:
– Я вас отвезу.
Я пыталась протестовать, но он пресек это и знаком показал идти за ним. В сущности, так вышло даже лучше, потому что перспектива катить на велике в поликлинику или куда там… Ну вот, я даже не знала, куда в таких случаях обращаются. Телефон я, конечно, оставила дома, чтобы не облучаться, и в одиночестве тут же поддалась бы прогрессирующей ипохондрии. Симптомы бешенства я знала весьма приблизительно, но это не помешало бы мне воображать, что у меня отнимаются конечности.
Меня захватило величественно-отрешенное и немного посмеивающееся над собой и всем миром лицо нового знакомого, в котором, тем не менее, проглядывала некоторая ожесточенность. Я любила читать лица, и этот человек определенно нравился мне. В нем был какой-то стержень, глубина в глазах, снисходительная и лукавая ухмылка в устьях уст. Я осязаемо почувствовала, как в мои глаза заползло восхищение. Удивительно, как для того, чтобы рассмотреть человека, важно окружение, время, настроение. В тот раз я еле заметила его… И совершенно не запомнила.