– Цветешь и пахнешь, – выдала она, будто расценивая это как грех.
– Нельзя?
– Наоборот. Контакты налаживаешь…
– Я бы не отважился, но они сами в руки плывут.
– А я, наверное, никого никогда себе на найду, – сказал Эля, упрямо глядя в окно на буйство шуршащей зелени и оправляясь от встречи секунду назад.
Сказано это было без интонации, призывающей к состраданию, поэтому Никита ответил честно, без утешений, преувеличивающих достоинства собеседника.
– Эля, ты не понимаешь, как ты действуешь на мужчин. Ты видела себя? Как после того, как ты утром смотришь в зеркало, у тебя еще могут оставаться сомнения в том, что ты можешь нравиться?
– Так нравятся же не из-за внешности, а из-за поведения, а все прекрасно понимают, что мне на них плевать… А когда не плевать, я просто становлюсь клинической дурой, – с нотками жалобы в голове заключила Эля, а Никита, фыркнув, был утащен кем-то играть на гитаре.
Эля отстраненно улыбнулась и вернулась в зал. Она оторопела, когда к ней направился Илья. Все вроде бы было как обычно – официальный обмен любезностями, ничего не значащие обсуждения университетской жизни, но что-то коренным образом поменялось, и Эля при мысли об этом ощущала щелчок в сердце, слепленный из смеси страха и выжидания.
– Никита много рассказывал о тебе, – доброжелательно, но так неэмоционально произнес Илья, что Эля съежилась.
Мужчины так заигрываются в непобедимых супергероев, что разучиваются даже улыбаться. Когда-то она читала очередное спорное исследование, что женщины предпочитают не улыбающихся мужчин. Будто бы они кажутся надежнее весельчаков. Как ей надоели эти утки в интернете… У нее иммунитет, а есть же люди, которые всерьез ведутся на байки о телегонии и великанах в Египте.
– Этого недостаточно, – покачала она головой с легкой улыбкой превосходства обладания знанием. С улыбкой настолько непобедимой, насколько внутри нее все горело и кричало от недосказанности и желания. Необходимость сдерживать себя терзала гибельной привлекательностью. А он весь был захвачен проблемами в семье, жизнь его раскалывалась.
– Как твои прививки?
– Зажили.
– На лекциях тебя не видно.
– Нет времени.
Илья едва уловимо приподнял брови, но ничего больше не сказал.
Потом Эля сидела и смотрела на него за столом, он рассказывал что-то интересное, все смеялись. Совсем рядом. Он столько выжидания видел в ее распахнутых глазах. Выжидания и готовности слететь вниз, как только станет понятно, что надежды ложны. Наверное, ей какое-то время нравилась эта страдальческая роль. Сколько нежности, которую она не думала скрывать, а, напротив, даже выставляла.
Невозможность этой любви приводила ее в отчаяние и одновременно воодушевляла, как подростка, ночью сидящего перед раскрытым на угольные поля окном и представляющего себе картины далекого мистического средневековья.
Его волосы, кожа, губы казались ей недосягаемыми, как будто она была рядом, но ограждалась от него какой-то невидимой стеной, и уже прикоснуться к ним было настоящим благословением. Словно рядом сидело божество, и она боялась оскорбить его своей навязчивостью.
Потом Илья ушел, Эля померкла, начала слоняться по квартире и пытаться слушать чужие бредни. Но они пролетали мимо нее, даже не касаясь. Она задавала вопросы в наивной уверенности, что ей интересен ответ, но не улавливала его, кивая в такт говорящему и смотря на него, как на часть декора.
Илья подходил к машине и вспоминал, как был ошарашен, выдыхал, кашлял, хватался за затылок и виски, когда Эля так безапелляционно и нагло выдала свой секрет. За всю его карьеру такого ужаса не происходило. Слава богу, что эта девица хотя бы с другого факультета, да все студентка… Стереотипы сменялись в его голове запретами и общественным осуждением. А с другой стороны расцветало, ломая ограждение, чувство гордости и невероятной польщенности. Юная прелестная девушка, вся история какая-то поэтичная. И что-то еще. Вроде… готовности попробовать? И одновременно желание бежать как можно дальше, а лучше к Марине. Кто как не она мудро рассмеялся бы над этим и шуткой разбавил опасения?
Все это мешалось, путалось в его голове, и он не нашел ничего лучше, чем оставить все в покое. Конечно, к Эле его, чего греха таить, тянуло. Чисто физически, что ничего не значило. Как тянет по десять раз на дню к особам другого пола, случайно встреченным где ни попадя. По его разумению люди тем и отличались от животных, что не делали все по велению тела. Ему, как мужчине, это было особенно близко.
Чувство вины периодически замещало желание. Но оно было так сильно, особенно на фоне голода последних лет, что Илья сдавался и погрязал в очарованности Элей все больше, особенно сегодня. Сейчас он думал о ней уже как о спасительнице и сказочном видении. Если бы она была соблазнительницей, было бы куда легче, растерлось бы чувство вины за то, что он вытворял с ней в своем воображении.