Всю жизнь, работая среди людей и казалось бы для людей, он практически не имел друзей и благодарных ему, за спасенную жизнь или восстановленное здоровье, пациентов.
Между ним и больным постоянно выстраивалась невидимая преграда, хотя, казалось, было все: улыбка, мастерство врача, сохраненная жизнь человеку. Но чего-то недоставало.
Многие годы довелось мне работать с этим человеком, что называется, в одной упряжке. Между ним и коллективом также была возведена невидимая преграда, хотя при детальном рассмотрении всегда можно было натолкнуться, в каждом отдельном случае, на причины ее возникновения, а зачастую у всех строительный материал был единый.
Феномен этого человека всегда меня удивлял, а в этом случае заставлял задуматься, делая анализ для себя, отвечая на поставленный перед собой вопрос: что это?
Человеком он был двуликим: с убаюкивающей улыбкой и мягкой кошачьей поступью, как-то внезапно появлявшимся в помещении и также незаметно исчезавшим, при нем в отделении создавалось впечатление, что за тобой кто-то наблюдает и фиксирует все твои промахи.
Общие собрания были его стихией, здесь он преображался, любил выходить на трибуну, и, будучи человеком крикливым с неприятно поставленным голосом, начинал говорить «правду» с намеками на то, что располагает достаточно компрометирующими материалами на начальство, да практически на каждого, сидящего в зале. Впиваясь в глаза то одному, то другому, он продолжал обычно свои выступления, наслаждаясь производимым впечатлением, и, естественно, его боялись за непредсказуемость поведения.
Профессиональные качества желали быть лучшими, так как с годами хирурги стараются приобрести качества хороших диагностов, здесь он был просто плохим, оперативный объем вмешательств определялся небольшими манипуляциями по скорой помощи, за исход которых он нес ответственность.
В хирургической деятельности у него был трафарет: не смог верно поставить диагноз, а в животе болит, следует вскрыть брюшную полость и найти причину. Он любил производить «ревизию органов брюшной полости», а там что-нибудь да выяснится. Молодым, пытливым, талантливым, желающим непременно в кратчайший срок выйти на точный диагноз он практически не помогал, а ставил в тупик примитивностью решений — вскрыть живот, а то больной умрет.
Частенько бывали случаи, когда он оказывался прав, и эта чужая врачебная беда его преображала. Постоянная улыбка становилась какой-то сатанинской, и он ждал своего часа — разбора несчастного случая на медицинском совете, короче на людях, здесь он своим отвратительным крикливом голосом унижал своего коллегу, неся «правду» в народ и непременно выступал со своей «правдой» и своим правильным решением.
В коллективе, где он обычно работал, возникали внезапные проверки, приезжали комиссии различного ранга, трясли грязное белье, точно зная, где оно лежит, на что обычно указывал в своих доносах он, человек от хирургии. В такие дни он ходил обычно хмурым, весь вид напоминал легавую собаку в стойке перед прыжком на дичь. Был крайне огорчен, когда комиссия не находила криминала, старался выйти на беседу с членами комиссии, вплоть до того, что догонял их на улице и проводил с ними разъяснительную беседу. Молодежь не любил, старался давить своим авторитетом и непогрешимостью, зачастую невзначай подсказывал неправильные решения и тут же отходил в сторону. За допущенную ошибку он их не наказывал, но непременно давал сделать это другим.
Проанализировать, обобщить свой материал, сделать какие-то выводы не хватало ума, терпения или же, возможно, просто желания трудиться, но беда тому, кто попытался бы воспользоваться его методом по отношению к нему.
Здесь он с блеском демонстрировал свои возможности мастера склок и сплетен, очернительства. По малейшему поводу писались анонимки, жалобы в самые высшие инстанции.
В коллективе знали его особенности, не боялись, а просто обходили, не желая связываться, что, как ни странно, придавало ему уверенность и доставляло наслаждение.
С годами вошел в статус ветерана, окончательно потерял контроль над своими действиями. На любых кворумах мог потребовать слова, выступал по делу и не по делу, главное, показывал себя и свою значимость. В действительности постепенно деградировал и стал представлять собой печальное зрелище старого, разрушенного, молодящегося человека. Стал допускать массу профессиональных ошибок, но на пенсию не шел категорически. Очередная профессиональная ошибка, трагедия дала возможность его, наконец, отправить на пенсию.