...Семья наша происхожденьем из казачьего сословия, да и чуть ли не из детей боярских, была довольно знатною по сибирским понятиям. Однако в следствии нескольких годов неурожаю и недороду, весьма обедневшая, и скатившаяся по денежному довольствию почти до сословия мещанского. Тем не менее, несмотря на нонешнее весьма посредственное положенье, всё-таки пользовались мы некими привилегиями, доступными лишь людям служилым государевым.
Славное прошлое было у родичей наших. Предки мои огнём и железом воевали энти дикие земли, приводя их под властную руку самодержцев русских, за что им есмь великия почёт и слава вовеки веков и от Государя Российского и Господа Бога..
Ноне же жили мы на глухой лесной деляне, кою папенька трудами великими отвоевал у вековечной тайги. Достатком и утварью мало как отличались от окрестных мужиков и охотников. Впрочем, по уездным записям были мы не податными, а причислены чуть ли не к соцким служивым людям, а папеньку все мужики звали "вашродь" и ломали шапку при встрече.
Основным напоминаньем о славном прошлом нашем была сабля темника, с серебряною рукоятию и пышным темляком с серебристой парчи в богато изукрашенных татарскою резьбою ножнах, поверх которой позднее была выбита напись "Во Славу Божию и Русь Святую". По родовой легенде предок наш, Серапион Тимофеич, добыл вооружие сие в честном бою у ногайского князька, чуть ли не потомка темужинова, во времена набега оного со своею ордою на наши земли, кои охраняла сотня казачков в воеводстве предка нашего.
Давненько уж дела сии были, воспринимались древнею седою сказкою и лежала шашка в полном забвении в чулане вместе с попонами и всякою конскою упряжью. А за ненадобностью в житейской повседневности и все россказни, к ней связанные, почти позабылись. Однако ж, всему бывает начало и конец.
...Папенька мой худо-бедно торговал скотиною, шкурами и хлебом, кои скупал в окрестных деревнях у тамошних мужиков, и продавал впоследствии на городской ярманке, обыкновенно проводимою по пятницам на городской площади.
Приезжали туда частенько из своих диких улусов и местные инородцы. Торговали шкурками зверьковыми, мясом, всякою битою дичиною, орехами, красною рыбою — всем, чем богата земля наша таёжная.
Расторговавши свои богатства, часто и за бесценок или штоф водки местным пройдохам, к числу коих, увы мне, принадлежал и папенька, сии простодушные дети лесов по обыкновению своему спускали свои жалкие наторгованные гроши в местном кабаке нашем, кабатчику Луке Фомичу, у коего имел привычку харчеваться и папенька мой, приговаривая перед отъездом на свою таёжную заимку чашку горячей мясной луковой похлёбки и полкраюхи аржаного, обильно запивая сию немудрёную пищу парой чарок беленькой казённой монопольки.
Не зная окороту, инородцы пили до зелёных соплей, пели, плясали, а потом за куреньем трубок рассказывали страшные лесные сказки, кои неблагоразумный папенька мой, развесивши ломаные ухи свои, запоминал самым тщательным образом, дабы впоследствии долгими зимними вечерами при свете сальной свечи пугать малых чад своих, будучи в благостном настроении и сытом благодушии.
Энти страшные истории тем более ужасными воспринимались в одиночестве и отчуждении нашем. До уезда прогон таков — свисти-не свисти, беги-не беги. Несколько вёрст по глухому лесу и долам. Жили мы в уединенье, ибо папенька решил, чтоб в будущем, при увеличении семейства, направить тут своё село або хоть хутор казачий.
В страшилках энтих чего только не было — и про страшного каменного идола Эххо-Горо, скрадывающего путников по лесным дорогам. И про малёхонького страшного зверька, который разговаривает по человечьи, расхаживая по стенам с потолками. И про мёртвую тундряную ведьму, коя приблаживается охотникам с зимовщиками, и пьёт с них соки и много чего чудного и страхоюдного, кое на ум православному и богобоязненному человеку не пришли бы никогда на ум.
Потрескивает пара сальных свеч, наполняя избу гарью и тенями, мятущимися по углам. За окошком вьюга и тьма. Маменька вяжет рукавицы да пимы, усмехаясь над страшною сказкою, и ни капли не веря оной. Но всё ж таки иногда криво усмехаясь, и осеняя себя крестным знамением. В печке жарко горят еловые дровишки. На широких лавках у входной двери сладко дремлют налитые водкою и мясною похлёбкою служивые молодцы. Под лавками заряженные пищали и вострые сабли на случай всего. В тайге всё может быть...
А хмельной папенька мой, сидючи хозяином под образами за широким столом, наливаясь чаем с душицею, и трубошным зельем, рассказывает свои подслушанные от инородцев легенды.