Взяв вооружие в длань, я нежданно почуяла как слава и доблесть предков вошли чрез меня в сердце. Дух мой стал твёрд и востёр как энта сабля из времён древних. Страх пред злою судьбиною и лютою смертию пропал, и народилась бешеная злость и ярость на богомерзкого снежного диавола. Сие чудовище не должно жить в мире Божием.
Распираема жаждою мести и кровной мести я восстала, и с саблею наперевес быстро выбежала из чулана в избу, где диавол подступался уже к маменьке с братьями и сестрами. Чуяла я себя аки Архангел Михаил, порушающий змея. Великая сила и днесь великое мщенье горели в глазницах моих.
Рогатая тварь не успела ничего предпринять, как оказалась с отсечённою главою — вострый булатный клинок, с лёгкостию рубивший в древности времён как железную кольчугу, так и шёлковый плат, как сквозь масло прошёл сквозь толстую мускулистую шею чудища. Ничто не могло бы спасти его пред древним оружием из сказок и легенд.
Аки древняя валькирия я принялась рубить и кромсать жирное, бьющееся в припадке агонии тело твари, погружая глубоко меч, вытаскивая, и снова погружая в нечестивую плоть. В скором времени от чудища мало чего осталось.
А дальше события я помню весьма плохо, лишь мельком — плачущая маменька, ревущие братья и сёстры, растерзанное тело папеньки и служилых мужиков. Потом утром, как стихла пурга, оделась я в казацкое платье, невзирая на станотство маменьки, зарядила пищаль, воткнула волшебную шашку за кушак и пошла во двор посмотреть что там да и как.
Скотина вся оказалась убита и наполовину подъедена, так же как и трое лошадей наших. Пара свирепых косматых псов, размером с телёнка, давивших один на один волка, а вдвоём медведя, лежали перед избою растерзаны как мыши котами. Лишь позвонки, кости да черепа остались от них. Всё наше состояние оказалось порушенным вмиг и ничего хорошего не блазилось впереди. Лишь нищета, холод и голод. Села я посреди занесённого снегом двора и горько расплакалась, ибо понимала — прежней жизни не бывать...
Однако и унывать не следовало. Всегда можно заплакать, лечь и помирать... Однако Господь Бог оставил нас в живых, имея в виду некое божественное предназначенье, а значит, нам стоило жить и следовать Его завету.
С сиими жизнеутверждающими мыслями я зашла в кладовку, взяла большой кусок мороженого тайменю и крупы. Рыбная похлёбка самое хорошее блюдо для поддержки духа и плоти. Да и печь стоило растопить по новой в вымороженной избе. Кое-как направив вместо двери две хламиды, я затопила печь, притащив сосновых дров, жарко полыхнувших как серные спички. Маменька с детьми крепко уснули на печке от тепла и пережитых треволнений.
Пока я была занята сиими немудрёными делами, как-то вдруг не заметила, что исчезли рубленые куски туши снежного диавола. Да и тела папеньки и служилых приобрели странный замороженный вид. Некая тварь выпила из их мёртвых тел все остатние соки. С ужасом я смотрела на энти чудовищные преображенья и розумела, что столкнулась не токмо с простым животным али зверем, но и существом в большей мере принадлежащим к миру адскому, али колдовскому, напитанному мощью сил тьмы.
Прочитав молитвы, худо-бедно, трясясь от страха и возбужденья, сварила суп. Разбудив, накормила маменьку и братьев-сестёр, поела сама, и тут же совершенно впала в сон и беспамятство.
Наутро следующего дня разбудила меня сильная рука. С удивленьем обнаружила я себя спящею на полу пред входом в избу. В руках моих была всё та же сабля темужинова.
На собаках приехал в гости соседский охотник, кум папеньки, живший так же в тайге, за пару вёрст до нас. Казак, поставивши пищаль и шашку в угол, перекрестясь, выпивши чарку беленькой, недоверчиво качал косматой главой, слушая мой рассказ. И даже безглавое тело папеньки с растерзанными телами мужиков не принял он во внимание.
— То каторжане были. Я энтот сброд хорошо знаю, охочусь завсегды на них, — покровительственно улыбаясь бабской тупости, закурил трубку охотник. — Ну вас-то Господь Бог спас. Ни снасильничали вас, ни убили... Поехали к городовому, чё тут...
Следствие, учинённое городовыми властиями ни к чему не привело. Мои россказни к учёту не приняли, ибо была я несовершенногодним сростком по закону Российской империи. Маменька тоже мало что могла прояснить, ибо пребывала в состоянье прострации и меланхолии. Да и впоследствии вообще сгинула от некой тайной болезни. Похоронили её мы с братьями тут же, у свово хутора, под сенью сосен. Не было денег везти в церкву и городское кладбище.
А далее настали вельми худые времена. Ох и тяжко нам с братьями-сёстрами пришлось. И горемышничали и бывало, голодовали, и без копеечки сидели. Много работали, много охотничали, били зверька, дичину, ловили рыбу, зарабатывая денежку. С ранних годочков узнали мы нужду, и горести и тяжкий труд. Но всё-таки всегда мы старались жить и жили жизнью праведною, во славу Божию и по заветам его.