«Это всë моя вина… Если бы не я, маме бы не пришлось столько страдать!» — с мучительной болью и отчаянием подумала я в тот момент , чувствуя себя обузой и причиной всех несчастий. Я просидела на полу в темном углу еще несколько долгих, мучительных минут, пока дыхание постепенно не пришло в более-менее нормальное состояние. Изредка всхлипывая и утирая слезы грязными ладошками, я поднялась и стала умывать покрасневшее лицо.
Спустя пятнадцать минут, словно робкий подснежник, пробивающийся сквозь заледеневшую землю, я вышла из ванной, окутанная облаком пара, оставившего на зеркале причудливые узоры. Моë детское личико, и без того бледное, казалось почти прозрачным на фоне тёмных, влажных прядей, непослушно рассыпавшихся по плечам и спине. В огромных глазах, цвета ясной поляны, плескался неподдельный страх, делая меня похожей на испуганную лань, загнанную в угол. Тишина, царившая в квартире, давила своей зловещей, вязкой пустотой, словно предвещая нечто ужасное, затаившееся в тени.
Моя комната… Она представлялась мне тогда логовом чудовища, где затаилась беда, готовая вырваться наружу в любой момент. Однажды, в далёком детстве, когда мне едва исполнилось десять, я уже видела этот кошмар воочию. Вернувшись со школы, в тот день особенно солнечный и беззаботный, я нашла мать, лежащей в прихожей, рядом с рассыпавшимися бусами из искусственного жемчуга. Кровь, словно проклятие, алела на её губах, оставляя уродливое пятно на светлом ковре, а на нежной шее, казавшейся такой хрупкой, застыли багровые отпечатки чьих-то жестоких, безжалостных пальцев. Эта картина, подобно занозе, навечно засела в моей памяти, отравляя каждый вдох, каждое мгновение.И вот, снова этот липкий, парализующий страх, сковывающий все движения. На ватных, непослушных ногах, дрожащих словно осенние листья на ветру, едва слышно шаркая по холодному, лакированному паркету, я двинулась к двери. Каждый шаг отдавался в ушах оглушительным эхом, каждый вдох казался последним, словно я готовилась нырнуть в ледяную воду. Маленькие ручки, с покрасневшими от волнения пальчиками и обкусанными ногтями, судорожно сжали мягкую ткань широких пижамных штанов, тех самых, с вышитыми плюшевыми медвежатами, что когда-то подарила мама, наполняя сердце теплом и надеждой, казалось, навсегда утерянными.Глубокий, дрожащий вдох… И я уже переступила порог, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди, словно птица, бьющаяся в клетке.В комнате, к счастью, не было мрачной картины забытья. Мама сидела на кровати, ее спина сутулилась, плечи поникли, а взгляд был пуст и рассеян, словно она смотрела сквозь стены. Тонкие, с облупившимся лаком на ногтях, пальцы машинально перебирали плюшевых зверушек, валявшихся на кровати в беспорядке, словно пытаясь найти утешение в их безмолвном обществе. Но что-то было не так… На лице, в нескольких местах, словно зловещая метка, пылали ярко-розовые, почти багровые, отпечатки огромной руки, охватывающие почти всё лицо, делая ее похожей на жертву, помеченную палачом. Дяди в комнате не было, и это, как ни странно, принесло крошечный луч облегчения, словно проблеск солнца сквозь плотные тучи.
Заметив меня, мама выдавила жалкое подобие улыбки, обнажив ряд ровных, почти белоснежных зубов. В ее потухших глазах, казалось, плескалась бесконечная боль. —Милая… Ты у меня такая красивая, — зачем-то прошептала она дрожащим голосом, маня к себе легким движением руки.Робко приблизившись, словно провинившийся щенок, поджавший хвост, я тихо прошептала:—Мамочка, прости…Она замерла. И лишь спустя мгновение мама все-таки дала волю эмоциям. Слёзы, словно прорвавшаяся плотина, хлынули из ее глаз, оставляя мокрые, блестящие дорожки на бледном лице, и без того испещрённом мелкими морщинками. Еë надрывистый голос разрезал поток всхлипов. —Ангелочек мой, прости меня, пожалуйста… Прошу тебя…—Еë мольба острым лезвием проходилась по сердцу. Мне стало так больно от еë слов, что этого нельзя было описать словами. В голове вертелись лишь одни мысли:
«Мама не должна простить прощения, виновата лишь я!». Не переставая винить себя, я, не выдержав этого зрелища, порывисто обняла мать, прижавшись к ее хрупкому телу, пытаясь разделить боль, растворить ее в своих детских объятиях.—Мама, всё хорошо! Не плачь. Пожалуйста, не плачь, мамуля, у тебя есть я! Я всегда буду рядом! Прошу тебя, не плачь!Мой собственный голос дрожал, готовый сорваться в рыдания, словно натянутая струна, вот-вот готовая лопнуть. Мама, будто очнувшись от наваждения, отстранилась, торопливо вытирая слезы тыльной стороной ладони. —Да, ты права, малышка, всё хорошо, — натянуто улыбнувшись, она встала и подошла к старому, потрепанному шкафу, дверцы которого скрипели при каждом прикосновении. Достав оттуда аккуратно выглаженную школьную форму, а именно: платье в мелкую клетку и белоснежную блузку, она протянула их мне.—Солнышко, одевайся, а мне нужно привести себя в порядок. Сегодня я отведу тебя в школу.И, не сказав больше ни слова, она вышла из комнаты, оставив меня в тягостном одиночестве, в окружении плюшевых зверушек с оторванными пуговицами и выцветшими глазами. "Приведу себя в порядок…" Эти слова прозвучали как горькая ирония, как насмешка над ситуацией. Я прекрасно понимала, что мама имела в виду – замазать следы насилия толстым слоем тонального крема, скрыть правду за маской безразличия, сделать вид, что все в порядке.Я осталась стоять посреди комнаты, маленькая, хрупкая, потерянная в этом жестоком, несправедливом мире, где любовь переплеталась с болью, а надежда – со страхом, где сказки заканчивались не всегда хорошо