- Да кто ж из них, тетка, тебе сродни? - подозрительно проговорил хриплый голос, так и оставшийся голосом, поскольку человек стоял вне поля неподвижного зрения Елены. - Все три разные, ну уж больно разные!
- Окоротись, парень! - В голосе женщины прозвучало презрение. - На два стула сел! Сам жулишь, не тебе ловить! Ладно, их я и ждала, а до прочего тебе дела нет. Вот деньги твои, как было договорено, не ассигнаты, а хорошие деньги. Сгружайте да несите в дом!
Кто-то ухватился за ноги, меж тем, как востролицый человечишко в синей блузе и красном колпаке, склонившись над Еленой, поднял ее за плечи.
- Ой, Пуле, куманек! - испуганно воскликнул он. - Покойница-то вроде как теплая! Не жива ль, чего доброго, это, слышь, вовсе иное дело, чем на мертвецах грош сшибить! На такое я не соглашался!
- Дурень ты, кум! Живое бы тело прогнулось теперь, а это деревяшка деревяшкою!
- Тож странно, куманек, ты не помнишь часом, когда они померли-то?
- Одни сутки почти миновали, а чего?
- Да ладно бы телу быть оцепенелым через сутки? А, Пуле?
- Тьфу, наскучил! - Над головой плыл теперь низкий потолок, белый в темным поперечных балках. - Доктор я тебе, что ль, знать, когда какому покойнику цепенеть надобно? Одно я знаю, живые, небось, не цепенеют, а на прочее наплевать!
- И то твоя правда!
Потолок остановился и сделался выше. Между тем щипало уже не только персты, но уши, шею, икры ног.
- Давайте, несите другую, как бы, не ровен час, не приметил кто!
- Ни тебе, ни нам такого не надо.
Сердце стучало мучительно и тяжко, но как не приметила она, когда биение его возобновилось?
- Убрались, слава Богу!
Прорезавший грудь вздох был вострее ножа, Елена не сумела удержать стона.
- Ох, пронесли черти ворованный узел! - Женщина всплеснула руками, наклоняясь над Еленой. Немолодое лицо ее в сером чепце казалось смугло, или то играл полумрак? - Еще б немного и дело раскрылось! Шевелись, небось, сейчас тело быстро оттает. Экая ж ты злая жить, милая, а вить не скажешь нипочем! Хлипкая да прозрачная, а вперед подруг оклемалась!
- Ну уж и вперед! - Весело прозвучал голос Кати, еще чуть тусклый, но исполненный бодрости.
Нелли с трудом приподнялася на локте с каменного полу, прямо на который ее и опустили подкупленные сторожа. Катя уже стояла на коленях, силясь встать на ноги. Параша лежала недвижимо.
- А с волосьями-то обошлось, а? Нето б ходить вам обеим с голыми головами!
- А почему нам, не тебе?
- Бабы на рынке говорили, им только светлые волоса нужны, в моде у них парики белокурые, как у волков овечьи шкуры!
- Катька, так ты знала про волоса?!
- Вестимо, знала! Чего раньше времени-то огорчать?
- Ну, уж этого я тебе по гроб жизни не забуду, - Нелли расхохоталась, хотя от смеха больно ломило в ребрах.
ГЛАВА XIII
- Эх, поясница моя не даст на кровать ее переложить, - подосадовала женщина, склоняясь над Парашей. - Да и вы слабые обеи. Вставайте с полу-то, вставайте, на камнях валяться - хворей набираться. Я уж не отважилась синим молодчикам велеть вас получше уложить, хоть и дурни, да мало ли.
- И то чуть не догадался один, - Нелли, присев, оглядывалась по сторонам.
Множество убогих жилищ довелось ей повидать за недели странствий, но это чем-то отличалось от прочих. В большом камине с нечищеной сто лет решеткою булькал на крюке котел, это и был единственный свет в комнате, где уже начало темнеть. Впрочем, днем едва ль было тут много светлей, чем ночью: два забранных сероватой слюдою окошка казались слишком уж малы, а с третьего, в коем пластинки давно повылетели из своих свинцовых рамок, ставень, похоже, не снимался никогда. Единственную, широченную, кровать украшал темный бархатный полог, даже в игре сполохов неверного пламени устрашающе драный и пыльный. Не хотела б Нелли его разглядывать при ярком свете.
- Да ты уж, Кандилехо, могла б поболе зелья налить. Тютелька в тютельку пришлось, без запаса.
- Да побоялась, матушка Мадлон, так оно и вовсе можно не оттаять. - Катя, к вящему изумлению Нелли, говорила по-французски, хотя и произносила дурно. - Что-то Прасковья долго не очухается, а?
- Не бось, будет жива. Всяк по-своему такое питье выносит. К тому ж вы бабы рожавшие, а она девка.
- Катька, а у тебя вправду дети есть? - Нелли поднимала руки, сгибала ноги, разминая тело, выгоняя остатки незримых иголочек. - И откуда, ты, добрая женщина, знаешь, что есть у меня сын? Что я замужняя, а Прасковья нет, это понятно, по кольцу да по убору.
- Прям тебе, по убору! - фыркнула Катя вместо той, кого назвала Мадлон. Та, меж тем, наклонилась вновь над Парашей с чашкою и тряпицей в руках. - Дети у меня есть, но мало, трое.
- Мало?! Мы ж еще молодые!
- Двадцать два года, не такая уж молодость. У других по пятеро бывает. Старший, Янко, маленькой барон цыганский.
- Будет бароном после твоего мужа? - Нелли, в отличье от совершенно успокоившейся Кати, наблюдала исподволь, как Мадлон отирает Парашино лицо мокрым полотном. Какое ж оно бледное!
- Зачем будет? Он уж сейчас барон.
- Ты разве тоже вдова? - голос Нелли упал.
- Нет же, - отмахнулась Катя. - У нас все по-другому, тебе объяснять - только запутывать. - Про Филиппушку лучше скажи.
- Не могу теперь, - сквозь зубы проговорила Нелли. - Лучше меньше сейчас вспоминать, ужо после погорюю. Мне сейчас Романа надобно найти да отобрать у них, у синих.
- Роман, твой сын?
- Платон мой сын, дома остался, ну не дома, неважно. А Роман брат, девять годов ему о прошлой неделе сравнялось, уж ты не застала.
- Девять годов? Так вот она, тень двойная на луне! Я-то в толк взять не могла все годы! - Катя покрутила головою по плечам. - Ох, задеревенела вся, мочи нет!
Параша еле слышно застонала.
- Ну, Бог троицу любит, - довольно заметила Мадлон. - Есть у меня славное винцо, пополам с водицей напьетесь, вовсе ладно будет. Слышишь, златовласая моя, все ладно с твоей подружкой! А ты, Кандилехо, чай, вовсе отошла?
- Ты знаешь ее цыганское имя? - Да, в первый раз Нелли не показалось, женщина вправду обращалась к Кате по-свойски.
- А сама я кто, по-твоему, златовласая?
На цыганку женщина ну никак не походила: серый чепец, серый передник, все самого грубого полотна, темное платье винного цвету, ни ленточки, ни колечка. Не непременно надобно цыганке быть в цыганском наряде, да только та же Катя, еще почитая себя крестьянкою, страх как любила все красное. К яркому любовь у цыган в крови.
- Цыганку и единственный цветочек выдаст, - усмехнулась Мадлон, верно поняв изучающий взгляд Елены. - Не веришь? Глянь!
Из почерневшей глиняной вазы, украшавшей каминную доску, женщина вытянула желтый цветок. Что за цветок, Бог весть, верно местный, вовсе невзрачный. Мадлон поднесла цветочек к своему унылому воротнику-стоечке… И невзрачное лицо ее вмиг переменилось от соседства с невзрачным растеньем. Словно вдвое выросли ресницы, брови дрогнули, будто изготовившиеся к полету крылья, желтые искорки засверкали в черноте глаз, словно кувшинки в омуте, темные губы капризно изогнулись…
- Нещасные мы женщины, цыганки, без украшений никак нам нельзя, - Мадлон засмеялась, а вослед за ней и Катя.
- Вот уж верно, в строгом наряде в тебе цыганки не признать, - согласилась Нелли. - Только из чего иметь столь безобидный секрет?
- Кабы я знала о том раньше, так не осталась бы одна сейчас, - Катя сделалась сумрачна. - Я здесь была три дни тому, а люди мои остановились в трактире. Пятеро молодцов со мною было, каждый на все руки. А к утру ни один не пришел. Патруль синий проходил, увидали, что цыганы сидят себе вино попивают, тут уж и перестреляли всех, прямо на заднем дворе.
- Но отчего… - Сердце Нелли упало: пять человек через нее погибли. - Дворян они убивают, а цыганы при чем?
- Не знаю, - Катя стиснула зубы.
- Дело простое, милые, - Мадлон усмехнулась. - Всяк изверг любит, чтоб за границу пределов его власти люд только с оружьем на войну ходил. А как человек без войны к соседям пойдет, ну увидит, что им живется веселей? А цыганы народ вольный, границ-пределов для них нету. С цыганами молва летит, извергам это не любо. Чаще всего в шпионстве обвинят, ну да вина всегда сыщется, была б охота. Я тут давно живу, вся улица знает, кто я. Да только соседи не донесут, боятся черного глазу, цыганского сглазу. А я, как синие власть забрали, хожу серой мышью. Ах, знала бы, упредила!