Только тут все собравшиеся враз как-то заметили, что разговаривают стоя - посередь стульев и кресел.
- Ну да, хозяева-то уж не пригласят присаживаться, - сказал невесело отец Модест. - Выступи за хозяйку на правах единственной дамы, маленькая Нелли.
- Тем больше, что Керуэзы и Тремели нам в далеком родстве, - добавил господин де Роскоф.
- Присядемте, милые друзья, - сказала Нелли обязательно. Слова выговорились с трудом, однако ж прозвучали легко.
- Несказанно терзает меня вот какой вопрос, - заговорил господин де Роскоф, благоразумно остановивший свой выбор на плетеном деревенском кресле. - Какой задачею Вы озадачились, отче, когда предприняли сие путешествие? Ежели, конечно, сие не одна из многих ваших тайн.
- Отнюдь, - в лице отца Модеста обозначилось тревожное колебание. - Но, коли не покажусь я невежею, хотел бы прежде узнать, отчего здесь оказались наши три грации.
А верно, откуда ж ему знать! Нелли поведала об обстоятельствах гибели Филиппа и похищения Романа, о путешествии, побеге из узилища, о встрече со свекром и прочем. Рассказ получился короток и странным образом суховат.
- Ах, Нелли, Нелли! - отец Модест вздохнул, затем улыбнулся чему-то. - Воистину необычна твоя судьба. Станем молиться о воссоединении твоем с братом, сердце подсказывает мне, что оное сбудется. Теперь воротимся к моим целям, о коих желает знать господин де Роскоф. Рассказывала ль ты свекру своему, средь прочих повествований о Белой Крепости, про Черную Вифлиофику?
- Впервой слышу, - изумилась Елена.
- Уж будто, - усумнился отец Модест. - Впрочем пустое. Строго говоря, сударь, вифлиофика, главное достояние наше, не делится на Черную и какую-нибудь нормальную. Она занимает единое строенье, отделенное от иных зданий пустой землею, на случай пожара в Крепости. Однако ж в ней есть особое собрание книг и рукописей, посвященных изучению явлений, возникающих, когда Зло мировое вырывается из узды. Сказать кстати, за минувшие десять лет приумножилась Черная Вифлиофика и Вашими, сударь, книгами о Жакерии, Финикийской колонизации и Реформации.
- Польщен, - вид у свекра был скорей изумленный, нежели польщенный.
- Теперь вспомнила! Княжна Арина обмолвилась раз, что есть в вифлиофике книги особо гадкие, от коих потом ни спать, ни есть не будешь! - воскликнула Нелли и тут же смешалась. - То есть я, батюшка, не о том, что они нарочно гадкие, но…
- Не винись, не провинилась. Дорогонько б я дал, чтоб познакомиться с иными моими соседями по книжной полке, - вздохнул господин де Роскоф. - Там, я чаю, рукописей куда боле, чем книг.
- Разумеется. Некоторые книги выписываем мы из цивилизованного мира, но куда больше множим оное собрание собственными исследованиями наших братьев.
- Одно из коих - передо мною?
- С целью совершить этот труд я и прибыл сюда но задержался куда боле, чем думал. Когда б ни был я сед, впору поседеть наново.
- А уж писали Вы о том, что хотят они строить теперь в Париже здания точь-в-точь вроде тех, кои видала я в древней Финикии? - воскликнула Нелли.
- Ах, Нелли, когда бы сходство с древней Финикией этим и ограничилось! в жертву силам Адовым здесь вновь убивают детей! Детоубийств узаконенных не бывало в христианском мире никогда прежде.
- Разве что случаи жертвоприношений при закладке мостов, - живо возразил господин де Роскоф. Возникло ощущение, что оба они с отцом Модестом перенеслись в стены какой-нито Академии Наук. - Но согласен, сей неотпавший хвост язычества мелькал куда как редко. Король Людовик Одиннадцатый приговорил двух невинных малюток к тюремному заточению и пыткам, а уж скольких детей казнили Тюдоры, когда власть захватывали! Или Вы о иных детоубийствах?
- Да, о них. Не станем обелять нашей христианской цивилизации, дети живущие гибли и до того, как санкюлоты изобрели гильотину, увы нам. Я разумею узаконенное убийство детей нерожденных, - отец Модест с некоторым смущением кинул взгляд на Парашу.
- Да ладно уж, батюшка, я хоть и девка, да поди крестьянка, а не барышня, - откликнулась та. - К тому ж и знахарка. Как мне да не понять, о чем речь, не чинитесь.
- Твоя правда.
- Да, поди не бывало еще таких времен в христианском мире, чтоб рубили голову беременным женщинам, - вздохнула Елена.
- Прости, что тревожу твое неведенье, Нелли, однако ж ноне не до нежностей. Несведущий - безоружен. Я разумею нерожденных детей, коих убивают сами матери, да чтоб при этом остаться живу. Подруги расскажут тебе обстоятельнее, мне не пристало.
- Да где ж бывают эдакие матери?! - возмутилась недоверчиво Нелли, хотя вновь в голове мелькнули тени финикийских воспоминаний.
- Да куда в больших местах, чем ты думаешь, - разозлилась вдруг Параша. - Соседку-то помнишь, помещицу Гоморову? Помнишь, как она за мной присылала, от прострела попользовать?
- Когда ты еще воротилась злющая, Филипп сказал, как гишпанец с бычьего бою.
- Так прострел-то оказался не в спине, а в брюхе! По срокам вишь, не сходилось у ней с мужниными отъездами. Уж сколько рублевиков она мне сулила, коли дам какой травы дитя вытравить… Только я эдаким травам не сборщица!
- Женщины, способные убить в утробе собственное дитя, и женщины, готовые им в том помочь, были всегда, Нелли, - вздохнул отец Модест. - Но всегда утробное детоубийство совершалось в тайне, во тьме задворок общественных бань и парфюмерных лавок, также и цирюлен, да мало ль еще было потаенных притонов. Ныне же в Париже детоубийцы открыто являют свои вывески. Хуже того, почитается, что кровь и плоть сих убиенных детей обладает целительными свойствами - гнусные твари, недостойные называться женщинами, средь бела дня торгуют стклянками с чудовищным содержимым. Антропофаги, что покупают сие - стареющие кокетки, утратившие мужскую мощь сластолюбцы, больные богачи.
- Ну, не невидаль, - теперь Катино лицо затуманилось каким-то зловещим воспоминанием. - Помню, звали меня в число судей на толковище. Попалась одна на таком деле, польстилась на многое золото. Теперь средь наших долго никому не повадно будет.
- Под луною ничто не ново. Однако ж страшным признаком для общества можно определить публичность таковых злодеяний. В Париже теперь все происходит просто и открыто, народ же взирает на сие с простодушием: невольно вспоминаются зрители гладиаторских боев в Древнем Риме. Понятия Добра и Зла затуманились - впервые за долгие века христианства.
- Сдается мне, труд Ваш будет обширен, - заключил господин де Роскоф. - Однако ж рассейте теперь мое недоумение, каким же образом удалось…
С лестницы донеслись неуверенные шаги. Шаркая ногами, вошел старый Жоб. В обеих трясущихся руках его позвякивал дымящимися чашками подносик.
- Никогда в Керуэзе гости без угощенья не сиживали, - проворчал он беззубо. - Вот… принес вам…шоколаду.
Шоколад оказался на поверку густым отваром свежих ягод шиповника, впрочем, присутствующие отведали его с признательностью.
- Как твои хлопоты, старина? - участливо спросил отец Модест.
- Да спасибо твоему черту, барин, окаянные уж почти весь завал камней разобрали, - с довольством ответил старик. - Приведу Керуэз в Божеский вид, так можно и помирать спокойно. Зажился без господ моих, негоже мне, старому.
- Так каким же образом удалось Вам попасть во Францию? - продолжил господин де Роскоф, когда дряхлый слуга удалился. - Нужды нет, подделать, купить любой необходимый документ - не такая уж сложность. Но какой документ мог Вам подойти для подобного странствия? В любом иностранце здесь видят шпиона, да и кто сюда поедет сейчас? Небось не художник и не пиит. Элен ехала как купеческая жена, однако ж быть женою купца легче, чем самим купцом. Жена не обязана совершать торговых сделок. Но купец, что не встречается со своими собратьями, куда как подозрителен. В сем сословии не спрятаться. Кто ж Вы тогда, если не дворянин и не священник, коих убивают на месте?