Я достаю телефон и открываю фотоархив, чтобы просмотреть фотографии Лили, сделанные до того, как появился осьминог. Мы с ней на скалах над Санта-Барбарой – в тот раз мы прокатились по Тихоокеанскому шоссе. Лили спит на своем пледе с рисунком из отпечатков лап, солнце светит в окно, и ее рыжеватая шерсть отливает красным. Лили в ванне, мокрая и недовольная. Мы с ней делаем общее селфи, обмениваясь поцелуем в постели перед сном. Лили сидит на диване в позе Большого сфинкса в Гизе – я снял ее, потому что мне понравилось, как выглядит ее шерсть на фоне серой твидовой обивки. Еще селфи – на этот раз мы на заднем дворе, на Лили гирлянда «леи», которую я привез ей с Мауи. Последний снимок сделан всего несколько недель назад, но это счастливое время уже кажется далеким.
Фотография чем-то привлекает мое внимание. Двумя пальцами я увеличиваю ее, присматриваюсь к правому виску Лили – и вижу на обычном месте над правым глазом осьминога, только еще совсем маленького, молодого, не такого заметного. Как я мог не разглядеть его? Неужели он приехал со мной с Гавайев? Прокатился на этой гирлянде? Может, я подцепил его на пляже в тот день, когда гулял с Венд, Харланом и Джилл, и собирал окатанные морем стекляшки? Или когда купался в океане и забыл обо всем, в том числе об осторожности? Неужели это я навлек на нас беду тем, что мне понадобилось уехать вместе с друзьями? Или он выполз из Тихого океана в Санта-Моника-Бич, пока меня не было рядом, и я не мог его остановить? И прицепился к моей собаке, пока я потягивал ром на острове, на расстоянии тысячи миль от нее? Меня охватывает ужасающее, тошнотворное чувство вины. Всего-то пять ночей на Гавайях – и теперь платить за них такую чудовищную цену?
– Извините, дружочек… – крупная дама говорит по телефону и одновременно пытается достать с полки у моих ног несколько банок корма для собак-диабетиков. Я выпрямляюсь на стуле и поспешно убираю ноги в сторону. Она кряхтит, наклоняясь за банками.
Прячу телефон и снова берусь за собачий журнал, но не успеваю даже вникнуть в суть спора насчет чистки зубов, как слышу, что Дуги зовет меня по имени:
– Эдвард?..
Я возвращаюсь в смотровую. Лили ждет меня на столе. Судя по виду, ей больно.
– Ну, как?..
– Нам не удалось ввести иглу так глубоко в осьминога, как мне хотелось бы.
– Твердая тварь, – соглашаюсь я.
– Но мы все-таки сумели извлечь немного клеточного материала – будем надеяться, достаточно, чтобы определить, злокачественный этот осьминог или нет. Отправим их в лабораторию.
Я показываю Дуги фотографию Лили в гирлянде, с осьминогом в младенчестве. Рассказываю все, что знаю об осьминоге, и о припадке, который случился с Лили вчера вечером. Дуги кивает и делает еще несколько записей в карте. Лили молчит, но в этом нет ничего странного. У ветеринара она часто замыкается в себе.
– Как только мы получим результаты анализа из лаборатории, мы будем знать больше. Попробуем некоторые препараты, в том числе противосудорожные, но знаете, наилучший вариант, когда речь идет о…
– Об осьминоге.
Почему все вокруг такие тупые?
– …осьминоге – пожалуй, операция.
Я намеренно отвожу взгляд. Но окна в смотровой нет, смотреть некуда, и я опять упираюсь взглядом все в тот же стоматологический плакат. Потом думаю о журнале с закладкой, оставшемся в приемной, и от души надеюсь, что кто-нибудь из здешнего персонала наткнется на него.
– Сколько, говорите, лет Лили? – Ветеринар листает ее карту в поисках ответа.
– Двенадцать, – отвечаю я. – С половиной.
Он откладывает карту.
– Это больше оптимального возраста для инвазивной хирургии. Одна только анестезия представляет значительный риск для пожилых собак. Но подробнее мы обсудим возможные варианты в середине недели.
– Когда придут результаты из лаборатории, – мой голос звучит обессиленно. Я и чувствую себя так же, особенно когда меня просят уплатить двести восемьдесят пять долларов только за право подождать до среды, чтобы узнать возможные варианты, которые, в сущности, невозможны.
Мы садимся в машину, кто-то подмигивает поворотником, нацелившись на мое парковочное место, но я отмахиваюсь так отчаянно, словно они явились по мою душу, а не за квадратом парковки. И мы просто сидим в машине еще двенадцать минут, пока не истекает время по паркомату. Лили молча переползает с пассажирского сиденья на мои колени и сворачивается в тугой клубок. Потом тяжело вздыхает.