Кто-то занимает табурет по другую сторону от Трента и заговаривает с ним. Трент делает жест в мою сторону. Его собеседник выглядывает из-за Трента, смотрит на меня, потом вскидывает руку, как бы говоря «не интересуюсь». Трент поворачивается ко мне и пожимает плечами.
– И с кем же ты замутил?
Явная попытка продолжить разговор о моих победах.
– С массажистом. Который приходил ко мне на дом.
– Теодор! – укоризненно хмурится Трент. Он зовет меня Теодором вместо Эдварда, когда меняет тон на официальный, – ему известно, как проще всего задеть меня.
– Я не Теодор.
– Ты что же, расплачивался с ним таким способом?
– Нет, – это слово я произношу с четырьмя или пятью гласными вместо одной, – отчасти ради защиты моей репутации, отчасти чтобы защитить массажиста. – За массаж я заплатил. А потом мы разговорились, я предложил ему выпить, мы оба пропустили по несколько бокалов, пока болтали, он тоже писатель, либреттист…
– Либидистый?
– Нет. Ну и это тоже. Либреттист – то есть он пишет тексты для… В общем, оказалось, что у нас на редкость много общего, мы заговорились, а потом… – я многозначительно умолк. – Получилось как будто свидание. Только из одежды на мне было одно полотенце.
Трент смеется.
– Надо было мне сразу догадаться.
– А я не ожидал.
А может, и я должен был это предвидеть. По крайней мере, как возможность.
Предчувствие. Омен.
Слишком часто я их упускаю. А должен был догадаться заранее? И про осьминога тоже? И по каким же предзнаменованиям? «Окто». «Восемь» по-латински. Есть у меня знакомые латины? Сколько угодно. Это же Лос-Анджелес, в конце-то концов. А может, обратить внимание надо было не на латинские корни, а на восьмерку. Бармен наливает пиво. В галлоне восемь пинт. В стандартной коробке «Крайолы» восемь восковых мелков. В меноре восемь свечек. Восемь атомов чего-то в октане. Углерода? Углеродные соединения – основа всего живого, может, это он и есть? Знак «стоп» восьмиугольный: может, осьминог – это сигнал остановиться для меня? И если да, в чем именно остановиться?
Но ведь знаки предвещают не только плохое, но и хорошее. Если мне был дан знак появления осьминога, а я его пропустил, может, теперь надо высматривать знак выздоровления, того, что осьминог исчезнет? «Омен» – опять по-латински. Вернулись к тому, с чего начали.
Ум зашел за разум.
– Который час? – спрашиваю я.
Трент проверяет телефон.
– Одиннадцать пятнадцать.
И как по сигналу, открывается дверь и со смехом входят сразу несколько человек. Все они в черных брюках и белых рубашках. Я толкаю Трента локтем в бок, он одними губами выговаривает: «Жуть», присматривается к поздним посетителям и останавливает взгляд на одном из них, с ручкой за ухом.
– Как тебе этот? – Он все еще не теряет надежды обеспечить мне чмок без обязательств.
Я подаю знак бармену.
– Повторить? – спрашивает он.
– Можно дурацкий вопрос?
– Давайте, – отвечает он.
– Разве это не гей-бар?
Бармен смеется.
– Раньше был. Пока хозяева не продали. А теперь здесь бывают в основном официанты из местных ресторанов, когда у них заканчивается смена. Потому мы и ждем наплыва посетителей так поздно.
Я переглядываюсь с Трентом, тот лишь плечами пожимает.
Я ударяюсь лбом о стойку и говорю, уткнувшись в сгиб собственного локтя.
– Нам ничего не светит. Это ты виноват. Слишком долго ты был счастлив.
– Нет, ты. Ты слишком долго был несчастлив, – Трент изучает пустоту над моей головой.
– Ты что?
– Ищу тучу, которая сгустилась над тобой, – он шутливо толкает меня кулаком. Я плачу ему той же монетой, но уже не так шутливо.
– Еще раз то же самое, – говорит Трент бармену, тот кладет на стойку две свежих коктейльных салфетки и отходит за нашей выпивкой.
Пятница
– Как у вас прошла неделя?
Снова пятница, и значит, я опять в сливочно-масляном кабинете Дженни, а как прошли среда и четверг, почти не помню. Был еще один приступ судорог, не такой сильный, как первый, но не менее пугающий. Звонил ветеринар: клеточного материала из осьминога для анализов им все-таки не хватило; теперь Дуги хочет под наркозом взять образец побольше. Назначенное с любителем обнимашек очередное свидание я отменил, поскольку чувствовал себя жирным, уродливым и недостойным любви. Парадокс, но это скорее всего поможет ему разобраться в своих чувствах; мужчины охотники по натуре, им нравятся те, кто не облегчает, а усложняет охоту.