Трент начинает первым. Несмотря на отсутствие тыквенного хлеба и нежелание надевать шляпу, он уже проникся духом нашего праздника.
– Я благодарен за Мэтта и Уизи, – объявляет он, называя первыми своего бойфренда и бульдожку. – И конечно, благодарен за хороших друзей, – он поднимает бокал, глядя на нас с Лили. – А еще – за вкусную еду, дальнейший успех и взаимовыручку. И за «Далласских ковбоев».
Меня вдруг осеняет, чего недостает на нашем импровизированном празднике: шума футбольных трансляций и шествий.
– А ты что скажешь, Лили?
Я! БЛАГОДАРНА! ЗА! ТОФУНДЕЙКУ!
– А еще? – спрашиваю я.
ЭТО! ВСЕ! ТОФУНДЕЙКУ! МНЕ!
Она облизывается.
– Ладно, теперь я, – я кладу несколько ломтей индейки на тарелку Лили, потом на тарелку Трента и мою. – Я тоже благодарен за друзей и тофундейку. За сандвичи с остатками тофундейки и за День благодарения в июне. Благодарен за мою семью. Моя сестра Мередит звонила сообщить, что я снова буду дядей, а я обожаю быть дядей.
– Поздравляю! – восклицает Трент. Я поднимаю палец: я еще не закончил.
– Но больше всего я благодарен за Лили – с тех пор, как она вошла в мою жизнь, она научила меня всему, что я знаю, о терпении, доброте, о том, как твердо и с достоинством встречать превратности судьбы. Никто другой не смешит меня сильнее, никто не вызывает желание обнять его крепче. Ты полностью сдержала обещание стать лучшим другом человека.
Трент замахивается на меня вилкой: ему не нравится, когда я называю своим лучшим другом кого-нибудь, кроме его самого, но я отражаю удар и уточняю: в широком смысле. Лили недовольно смотрит на меня, в капоре тень, которую она отбрасывает, еще симпатичнее, чем обычно: по ее мнению, все эти восхваления – всего лишь отсрочка ужина.
Я заканчиваю раскладывать наш ужин по тарелкам (и мискам, в случае Лили) и сдабриваю его подливкой. Трудно сказать, кто из моих компаньонов – Трент или Лили, – набрасывается на еду яростнее. Я к своей не притрагиваюсь. Вместо этого я наблюдаю, как Лили смакует каждый кусок, как корчит странные гримасы, полощет завязки капора в подливке, а когда в миске уже не остается еды, с горя пытается облизывать их.
Черт бы тебя побрал, Дженни.
Я скорблю. Теперь это мне совершенно ясно. Вот он, узнаваемый отход от нормального отношения к жизни: индейка весом 18 фунтов как вполне приемлемый ужин на троих. Собачья миска на человеческом столе. Высокие шляпы колонистов как уместный наряд в июне. Моя собака может достаться осьминогу.
Ноября может и не быть.
Понедельник
После экспромтом отмеченного Дня благодарения до меня лишь после полудня доходит, что сегодня вовсе не Черная пятница. И вообще никакая не пятница, а понедельник, но я уже в торговом центре «Гроув», бессмысленно блуждаю по открытым торговым галереям в поисках распродаж. Прохожу мимо ряда магазинов, которые обычно интересуют меня, но на этот раз мысли витают где-то далеко. С каждым хорошим воспоминанием является и воспоминание об очередной ошибке. Параллельная память. Более мрачная и тягостная. Стоит мне вспомнить, как Лили в щенячестве перетаскала вверх по лестнице всю мою обувь, как это событие вызывает в памяти страшный случай, когда она свалилась все с той же лестницы только потому, что я не позаботился отгородить ее калиткой. Триумф с опорожнением ее мочевого пузыря после операции напоминает о другом эпизоде из прошлого, когда я разозлился, что она не желает писать, и дернул ее за поводок так, что она взвизгнула от боли. Думая о наших самых долгих разговорах, я вспоминаю и наши самые длинные периоды молчания, когда мы дулись друг на друга или когда на самом деле не дулись, но считали, что на нас дуются, а спросить, так ли это, не удосуживались.
Если я помню все хорошее, значит, мой долг – помнить и плохое? Если я помню, как мы упивались радостью в День благодарения, значит, должен помнить и то, как глотали яд, точнее, как я силком напоил Лили перекисью? Если чувствую, как бьется в груди ее сердце, когда по ночам она спит, прижавшись ко мне, значит, обязан слушать, как она хватает ртом воздух, когда все та же перекись попадает не в то горло?
Эти воспоминания превращаются в клещи. Моя голова застревает между их движущимися челюстями, а они, как гигантские витые раковины, создают белый океанский шум, и кто-то как будто орудует рукоятками этих клещей, чтобы они сжимались сильнее, шумели громче, действовали невыносимее, пока я силюсь вспомнить, зачем вообще я здесь. Ах, да, распродажа, – но распродажа чего? Что я собирался купить? Я тщетно ищу ориентиры, хоть территория вокруг не особо ошеломляет размерами и видом, и в целом знакома мне. Вагон с туристами проезжает мимо с невыносимым лязгом, одновременно глухим и пронзительным. Мне вспоминается каталка в приемной ветеринара – может, колеса вагона нашли там свое последнее пристанище? Люди выходят из магазинов и идут прямо на меня. Какой-то мужчина ведет на поводках двух такс, они целеустремленно рассекают толпу.