– Гуппи, что это было?
Лили поворачивается от меня к окну, от окна – к двери столовой, от столовой – к спальне.
– Я не вижу, – говорит она.
Я пугаюсь.
– Чего не видишь?
Включаю свет в надежде, что это поможет.
После долгой паузы:
– Ничего.
Я смотрю на осьминога:
– Что ты натворил?
У осьминога раздраженный вид.
– А ты не заметил, какая закономерность прослеживается в этом доме? Любую вину сваливают на меня.
– ЧТО ТЫ НАТВОРИЛ?
– С ней?
Раньше я воздерживался от таких поступков, но поскольку Лили все равно сама не своя, я шлепаю по осьминогу. С силой. И сразу раскаиваюсь, но Лили как будто не замечает.
– Ай! – Одно их щупальцев хватается за место, куда пришелся шлепок. – Я выпустил содержимое чернильного мешка. Доволен?
– Она же ничего не видит!
– Для того и опорожняют чернильный мешок, – способность осьминога сохранять спокойствие при виде моей ярости бесит меня сильнее всего в нем.
– И ты еще удивляешься, почему тебя винят.
– А, слушай-ка, я и не подумал. Да, пожалуй, это и вправду я.
Терпеть не могу его признания.
Жаль, что нет способа поколотить его, с размаху дать ему в челюсть, но это и вправду невозможно. По крайней мере, не навредив Лили. И я вместо этого целую ее в шею – в дальнюю от осьминога сторону.
– Хоть бы постеснялся, – говорит осьминог.
Я представляю себе, как хватаю его за ногу, обматываю вокруг его шеи и душу, пока в нем есть хоть капля жизни – совсем как принцесса Лея Джаббу Хата, пока у него из пасти не свешивается мерзкий язык. Но ничего подобного я не делаю. Я ставлю Лили на пол и продолжаю гладить ее по спине, успокаивая нас обоих. Спустя минуту-другую она собирается с духом и делает три шажка вперед, двигаясь прямо на стену.
– Стоп! Осторожнее, мартышка.
Лили пятится, меняет курс, делает еще несколько шагов опять-таки в сторону стены, но на этот раз уже чуть ближе к кухонной двери.
– Где моя вода? – спрашивает Лили.
Я подхватываю ее поперек живота, осторожно направляю в дверь кухни и к ее воде. Но прежде чем успеваю остановить, она натыкается на свою миску, и вода выплескивается через край ей на ноги.
– Нашла, – говорит она, выходит из лужи и принимается жадно лакать остатки воды в миске.
– Тебе разве еще не пора, осьминог?
– Вроде бы нет, – отзывается он, пока Лили пьет. – А что?
– Ты опорожняешь чернильный мешок специально для того, чтобы сбежать. Для того тебе и нужно, чтобы вода стала мутной и чтобы хищник не увидел тебя.
Осьминог качает головой, отчего Лили слегка пошатывается, но быстро восстанавливает равновесие.
– С каких это пор из нас двоих знатоком осьминогов стал ты?
– А ты сомневался в том, что едва ты уснул, я бросился искать всю информацию о тебе подобных, чтобы выяснить, как тебя убить?
Мне, наверное, не следовало раскрывать карты, но поскольку Лили обычно сидит у меня на коленях, когда я ищу информацию в интернете, я рассудил, что осьминогу уже все известно.
Лили перестает пить и пытается отойти к своей лежанке, а я чуть было не ору на осьминога: «Не смей уходить, когда с тобой разговаривают!», но вспоминаю, что он всего лишь пассажир. Я хочу, чтобы Лили немного походила сама и освоилась. Она знает, в какой стороне от миски ее лежанка, и добирается до нее без приключений.
– Ну, я бы не назвал это существо «хищником», – замечает осьминог. Он с сожалением качает головой, когда Лили по привычке делает три оборота вокруг своей оси, прежде чем наконец ложится.
– А ты попробуй, сползи с ее головы, и посмотрим, долго ли ты продержишься в бою против этого существа.
Пожалуй, только в эту минуту меня ничуть не пугают охотничьи инстинкты Лили, ее умение потрошить плюшевую добычу, ее врожденная воинственность. Если бы только она могла вцепиться в мясистую плоть осьминога и встряхнуть его так, чтобы снаружи он украсился собственными внутренностями!
– Да ладно. Мне и тут неплохо, – он криво усмехается. Лили кладет подбородок на бортик лежанки. Пожалуй, для нее сейчас и вправду лучше поспать. Но в то же время мне хочется, чтобы она не поддавалась слепоте. Хочется, чтобы она неслась во весь опор, опустив голову, прямо в стену кухни, таранила ее осьминогом, чтобы он подавился своей спесью.