– В каких именно кругах?
– В некоторых, – ответа я действительно не знаю. – Наверное, в среде энтомологов.
Дженни вздыхает.
– Слушайте, давайте я сэкономлю вам время, – я хватаю стопку оставшихся карточек. – Вот осьминог летит на дельтаплане. Вот это – осьминог после того, как я отодрал его от Лили и поджарил ему мозги электрошокером. А это – две феи Динь-Динь целуются, – после минутной паузы я подношу карточку поближе к глазам – нет, не ошибся. Теперь уже я делаю мысленные заметки. С долей беспокойства. Остальные карточки цветные. – Тут осьминог в океане бросается на какую-то незадачливую добычу, тут коралловый риф, где, наверное, обитает осьминог, а вот тут – два морских конька несут Эйфелеву башню, – я бросаю карточки на стол. – Возможно, я что-то пропустил.
Дженни не любит, когда я так умничаю, поэтому я открываю пакет и протягиваю ей:
– Печеньку?
Мгновение она гневно смотрит на меня в упор, потом ее лицо смягчается, она лезет в пакет и достает шоколадную печеньку с шоколадными же крошками.
– Какого черта?..
– Да ладно вам, Дженни. Вы не хуже меня знаете, что это лженаука.
Дженни откусывает печенье и кладет остальное на колени.
– Вкусные, – она тянется за брошенными карточками и складывает их по порядку. – Тест Роршаха не выдерживает критики, если применяется с определенными целями, и все-таки это неплохой инструмент для выявления тревожности, – она смотрит мне в глаза. – И враждебности.
– Он ослепил ее, – выпаливаю я. Это означает: само собой, я встревожен, конечно же, я настроен враждебно! Но стоило мне только открыть рот, как вырвалось то, что вырвалось.
– Лили? Кто «он»?
Я стучу пальцем по первой карточке в стопке.
– Мне надо действовать, и немедленно, а решений нет, по крайней мере, медицинских, и с каждым часом я все сильнее ненавижу себя за то, что я такой никчемный и беспомощный, и за то, что угодил, как в ловушку, в кокон, который сплел осьминог.
– А немедицинские решения у вас есть?
Я пожимаю плечами. Помню, как я готовился к этому вопросу, но ни один из возможных ответов меня не устроил. Любовь? Ароматизированные масла? Молитвы?
– Теоретически, – продолжает Дженни, – коконы не обязательно означают ловушки. Они могут быть олицетворением роста, преображения, метаморфозы.
Мне вспоминается собственное двойное отражение, которое я видел во дворе у Трента. Я лезу в пакет за очередным печеньем, но вытаскиваю пустую руку и вместо этого мну пакет, крошу оставшееся печенье в кулаке и бросаю всю эту мешанину на пол.
К чести Дженни надо отметить, что она и ухом не ведет.
– Может, переберем эти карточки еще раз? На этот раз вы скажете мне, что видите на самом деле, и мы попробуем разобраться в вашем эмоциональном функционировании и предпочтительных реакциях.
Не разрывая зрительного контакта, она тянется к стопке карточек. Мы решительно смотрим друг другу в глаза.
Я скажу Дженни все, что она хочет услышать; у меня больше нет времени, чтобы тратить его на споры с ней. Этот час мне нужен для других дел. Все мои часы нужны для других целей. Чтобы гнев пустил корни в моем коконе.
Может, эта метафора и стара, но сейчас ее главная мысль бесспорна:
Чтобы победить врага, я должен стать им.
Я смотрю на пакет с печеньем – он лопнул, на ковер высыпались крошки.
Грядут большие перемены.
Я объезжаю четыре магазина, прежде чем нахожу надувных акул, которые меня устраивают. Покупаю шесть штук, хотя они и не совсем такие, как я себе представлял. По обе стороны от спинного плавника у них две ручки – наверное, чтобы детям было за что держаться, сидя у акулы на спине. Ротовые отверстия раскрашены красным – там, где полагается быть оскаленным зубам: видимо, это должно указывать, что они жаждут крови, но выглядят акулы так, словно накрасили губы помадой (если у них вообще есть губы). Зато размер у них подходящий, значит, для моей цели годятся.
Когда я возвращаюсь домой, Лили спит, поэтому я решаю надуть акул в заднем дворе. На жаре надувать их нелегко, одну я надуваю полностью, вторую – отчасти, и вдруг у меня кружится голова, нападает неуверенность и желание присесть. Я смотрю на акул: одна наготове, другая обмякла, как проблемная эрекция, или так, будто у нее паралич, и я вдруг думаю, что они очень понравились бы Лили в дни ее молодости. Она с удовольствием растерзала бы их, как терзала и в конечном счете уничтожала все свои игрушки, кроме красного мячика. Когда она была еще щенком, жена моего отца подарила ей плюшевую обезьянку с непомерно длинными оранжевыми руками. Однажды я заметил, что одна из этих рук бесследно исчезла. Я перерыл весь дом, искал повсюду, но руку так и не нашел. Лишь на следующий день, когда я выгуливал Лили в компании друга, состоялось эффектное возвращение руки.