Поскольку я молчу, Трент подает голос:
– Не знаю, что со мной будет, если я потеряю Уизи. Даже думать об этом… немыслимо.
«Но Уизи ты все равно потеряешь», – чуть не выпаливаю я. В моем мире уже нет неопределенных «если».
Я думаю о Кэле и точке перелома – моменте, когда смерть становится неизбежной. Прав ли он? Действительно ли этот момент перелома – рождение, само начало жизни? Мы лишимся всего, что имеет значение, и все, что имеет значение, лишится нас. Это предопределено, такова сущность жизни. Но Тренту я об этом не говорю. Не вижу смысла вытаскивать друга из постели только для того, чтобы нагонять на него тоску.
– Раньше я думал о Лили то же самое.
– А теперь?
– Утрата теперь – не просто абстрактная мысль.
– Ты виделся с тем парнем по тому поводу?
– Кэл. Его зовут Кэл.
– Ну и как он тебе?
– Понравился.
– Красивый?
– Очень.
– И?..
– Сам увидишь. Я тебе покажу.
Лили зарывается головой глубже в мою подмышку, но так, как обычно делает, чтобы почесать об меня нос. При этом она подносит ко мне ближе осьминога – совсем чуть-чуть, но я вздрагиваю. Терпеть не могу до сих пор вздрагивать в его присутствии.
– Представить себе не могу, что потеряю Уизи.
– Не думай сейчас об этом.
Когда он ее потеряет, я буду рядом.
– Ты звонишь, чтобы узнать, считаю я тебя чокнутым или нет?
– Ага.
А еще – чтобы спастись от изнурительного одиночества.
– По-моему, тебе надо предпринять что-нибудь грандиозное. Заняться своей жизнью всерьез и встряхнуться. Перевернуть все вверх дном. Перестать плясать под дудку осьминога, – это в нем говорит Феррис Бьюллер. С годами Феррис присмирел; мне нравится, когда он опять прорывается наружу. – Знаешь, что мне кажется? По-моему, ты недостаточно чокнутый.
После того, как мы заканчиваем разговор, я некоторое время смотрю на телефон, как бывает, когда вдруг перестаешь принимать технику как данность и представить себе не можешь – как это, ведь здесь только что был голос, говорил с тобой, хоть и не вполне понимал тебя и то, что происходит в твоем мире. Теперь я чувствую себя более одиноким, чем до того, как позвонил. Хотя я не одинок. Уже нет. Я вижу, как во мне зарождается гнев, как он растет по экспоненте – вижу так отчетливо, словно смотрю на распечатку сонограммы. Трудно вообразить себе, где и как он вырвется наружу.
Я бережно поднимаю спящую Лили, беру из шкафа плед и выхожу на улицу. Одной рукой я кое-как расстилаю плед на траве. Сегодня метеорных потоков нет, смотреть не на что, поэтому я включаю древнюю гирлянду во дворе, которой обычно пользуюсь во время барбекю и вечеринок, – она придает двору за моим домом сходство с праздничными страницами каталога, на которых пластиковые люди ведут беззаботную жизнь. Потом ложусь на плед и смотрю на лампочки.
– Что мы делаем? – Лили зевает и снова тычется в меня. Ночной воздух неподвижный и теплый.
– Создаем воспоминания.
– Зачем?
Я не объясняю, зачем. Хотя мог бы ответить, что они нужны мне. Эти воспоминания мне понадобятся в том случае, если мой план не сработает и ее не станет.
– Потому что порой приятно иметь воспоминания. Разве у тебя нет в памяти любимых моментов?
Лили задумывается.
– Все моменты в моей памяти – любимые.
Это заявление изумляет меня.
– Даже плохие?
– Собаки не помнят плохое.
Я завистливо чешу ей бархатную грудку. Потрясающая жизнь!
– Однажды мы уже занимались тем же самым, когда ты была еще щенком. Мы вылезли из постели, вынесли одеяло во двор, лежали на траве и смотрели на звезды.
– Это звезды? – Лили поднимает голову к мигающим лампочкам гирлянды, и хотя она не видит, возможно, она слегка различает свет и может вообразить их себе.
– Да, – вру я. – Это звезды. Их свет перемещается в пространстве миллиарды лет. Они великолепны, правда?
Лили соглашается, потому что она маленькая, она собака, и ей любая мелочь, даже та, которую она не видит, кажется великолепной.
– Скоро пойдем домой.
Лили обдумывает мои слова.
– Нет, здесь хорошо.
– Я рад, что тебе нравятся звезды, скоро мы будем проводить под ними гораздо больше времени, – я делаю паузу, прежде чем рассказать ей о моем плане или хотя бы объяснить, что время для него пришло. Трент подтвердил это. – Скоро мы уедем, и я не знаю, вернемся ли мы сюда.
– Уедем отсюда? И куда мы поедем?
Я крепко прижимаю ее к себе, как делаю всегда, когда прошу мне довериться, последовать за мной прочь из единственного дома, который она помнит.