– Мою маму звали Веник-Пук? – спросила она.
– Да, – подтвердил я. – Ты же знаешь.
Не прошло и двух недель, как я изменился до неузнаваемости. Мне отчаянно хотелось принять душ. Я оброс клочковатой жесткой щетиной, просоленной морем и ветром и имеющей оттенок соли с перцем. Кожа обгорела и обветрилась. Я мельком заметил свое отражение в окне рубки и не узнал себя. Думаю, и Лили не узнала бы, если бы не присутствовала при моем постепенном преображении.
– У тебя рыжеватая шерсть, – сказала мне Лили. – Как моя.
Теперь у нас у обоих седая щетина под подбородком.
На пятнадцатый день я подавил в себе страх и прыгнул с воду с носа траулера. Вода сначала вызвала шок, потом взбодрила. Мне представились подводные чудовища, осьминог, обвивший щупальцами мою ногу и утягивающий меня в глубину, представилось, как лопается моя голова, не выдержав давления воды, и как я тону. Но на кратчайший миг. Я чувствовал себя слишком живым, чтобы умирать. Понадобилось немало уговоров, но на закате я все-таки убедил Лили искупаться. Я крепко прижимал ее к себе обеими руками и греб ногами, чтобы удерживать нас обоих на плаву, и она старательно работала всеми лапами, в основном от страха.
– Я держу тебя, мартышка. И ни за что не отпущу.
Вместе мы покачивались на волнах, глядя в оранжевое небо и облака оттенка лавы из невидимого вулкана. Я погружал голову в воду по уши, и впервые за много дней слышал только тишину. Одним глазом я поглядывал на «Рыбачить не вредно», чтобы нас не отнесло слишком далеко, а об остальных бедах и заботах даже не вспоминал. Это было что-то вроде крещения. Едва мы погрузились в океан, как сразу оказались под его защитой. Теперь мы чисты.
И вот наступил семнадцатый день. Мы перестали выкладывать тунца на хлеб или тарелки, и теперь едим его прямо из банок. Так проще и мыть меньше посуды. Я смотрю на Лили, которая прикончила свою банку первой: она стоически отводит взгляд от моей доли. На свету видна седина у нее на шее и вокруг усов, и еще немного между глаз. Она уже не молода, она больше не моя малышка.
– Все думаю: как забавно, что ты взял консервированного тунца, собираясь в морское плавание, – говорит она с еле уловимым осуждением.
Я оглядываю сети, тралы и прочее снаряжение, которым увешана «Рыбачить не вредно».
– Забавно – в смысле «ха-ха»? Или в смысле «странно»?
Она не отвечает. Я заканчиваю есть и собираю пустые банки. В конце концов консервированный тунец у нас закончится, и тогда придется самим ловить рыбу в море. Об этом я Лили не говорю. Ни к чему играть на ее опасениях.
– А когда мы найдем осьминога, как мы об этом узнаем? – в очередной раз спрашивает она, изучая постоянно меняющиеся волны, которые разбегаются от траулера.
Ответ у меня лишь один, и я продолжаю повторять его каждый раз, когда она задает этот вопрос. Я чешу ее под подбородком, и жетон на ошейнике звякает.
– Узнаем.
Последние две с половиной недели, несмотря на скуку и монотонность нашей жизни, я мало о чем думал так же часто, как об осьминоге. Он не позволит нам заплыть далеко на его территорию, он не сумеет побороть в себе желание явиться нам. Наше присутствие в его родной стихии он воспримет как личное оскорбление, точно так же, как я воспринимал его присутствие в нашем доме.
По ночам, когда мне не спится, я готовлюсь к великой морской битве. Я представляю себе, как подводное чудовище обвивает мускулистыми щупальцами наше судно, пытаясь вонзить в его обшивку клюв, а мы с Лили отчаянно боремся, отражаем удары и пытаемся загарпунить его. Борьба с ним другими средствами мне никогда не снилось. Операцией, облучением и таблетками. Нынешняя борьба – двое против одного, и я все равно не уверен, что силы равны. В море у осьминога есть явное преимущество.
– Еще раз: зачем мы охотимся на него? – спрашивает Лили.
Я сверяюсь с судовым компасом и слегка подправляю курс, беру пятью градусами юго-западнее.
– Так у нас больше шансов остаться вместе.
Лили встает, трижды поворачивается вокруг своей оси и снова садится. Обычно так она делает, когда ей скучно.
– Хочешь, споем? – спрашиваю я.
– Не особенно, – отвечает она.
– Я мог бы еще раз попробовать сыграть на гармонике.
Лили морщится, но отказывается вежливо:
– Нет, спасибо.