– Мы обязательно найдем его, – уверяю я. – Просто океан слишком огромный.
– Лос-Анджелес тоже.
Наверное, с точки зрения таксы их размеры сопоставимы.
– Не настолько.
Я изучаю карты. Если я правильно понял, сейчас мы находимся над одним из особенно глубоких морских желобов. Что-то подсказывает мне, что осьминог близко.
Лили смотрит поверх борта и говорит:
– Странно, что он вообще бросил все это, чтобы пожить с нами.
Я никогда не задумывался о мотивах осьминога, причины его поступка казались несущественными. Но Лили права. Это странно.
– Надеюсь, то же самое осьминог подумает о нас – прямо перед тем, как мы подцепим его гарпуном за мясистую голову.
Лили бледнеет так, что я впервые задаюсь вопросом: неужели она испытывает нечто вроде сочувствия к этому паразиту? Стокгольмский синдром. Узы между тюремщиком и пленником. И как там еще его называют. Надеюсь, у Лили его все-таки нет. Я не хочу, чтобы мое предположение подтвердилось. Не хочу, чтобы она колебалась, когда придет время убить.
Солнце заходит. У нас появилась привычка смотреть, как оно скрывается за горизонтом, и сегодняшний день не исключение. Мы сидим на носу траулера: я – по-турецки, она – между моих ног, а солнце опускается за горизонт, пока я приговариваю: «Ниже, ниже, ниже… скрылось». И мы обычно загадываем какое-нибудь желание. Это мои самые любимые минуты дня.
– Что тебе хочется сделать в первую очередь, когда мы вернемся домой?
Лили медлит.
– Об этом я, кажется, еще не думала.
Неужели она знает что-то, чего не знаю я? Или это просто свойственная собакам способность жить исключительно настоящим? В глубине души я не желаю знать, что именно.
– Ну, не знаю, как ты, а я хочу принять горячий душ и надолго завалиться спать в нашу собственную постель. А еще – ломоть пиццы из «Деревенской пиццерии» с жареным красным перцем и черными оливками, и холодного пива «Сэм Адамс».
Мысль о возвращении домой возбуждает интерес Лили. Даже если она не совсем понимает, что происходит, даже если это всего лишь игра.
– А я бы хотела резиновую игрушку с арахисовой пастой внутри, обнюхать весь задний двор, уснуть у тебя на коленях, и чтобы не качало.
Качка на траулере измучала нас обоих.
– Отличный выбор! – воодушевляюсь я. Прохладный бриз проносится над палубой, издавая еле уловимый, почти призрачный свист.
– А еще хочу большую миску курятины с рисом, хоть я и не больна.
– Разве что морской болезнью, – подсказываю я.
– Болезнью от моря, – соглашается она.
Я киваю. Она говорит про курятину с рисом, которую я всегда готовлю ей, когда у нее расстроен желудок. Не знаю, почему я не балую ее чаще, ведь она так любит эту еду. Но здесь приготовить ее невозможно. Курятины у нас нет.
Внезапно появляются звезды, блестящие и мерцающие, во всей своей величественной красе.
– Можно сказать тебе еще кое-что?
– Всегда пожалуйста, – отвечает она.
Но я сразу иду на попятный:
– Неважно.
– Нет, ты скажи.
Напрасно я завел этот разговор. Я думаю о том, как Лили воспримет мои слова, как отнесется к будущему без нее, или, по крайней мере, к будущему уже без нас двоих. Но я по-дурацки открываю рот и не могу придумать хоть сколько-нибудь правдоподобного вранья, поэтому вынужден договорить:
– Я хотел бы снова полюбить.
Становится тихо, слышно только ритмичное гудение двигателя «Рыбачить не вредно». Мы так далеко от берега, что здесь даже не кричат пролетающие чайки. Я знаю, что Лили завидует и ревнует. Потому, что я хочу снова полюбить. Ей не нравится делить меня с кем-нибудь еще. Я никогда не говорю ей напрямую, что собаки живут не так долго, как люди. Интересно, что она успела узнать за время, проведенное вместе с осьминогом. Неужели последние несколько недель думала о смерти, как и я?
– Полюбишь, – говорит она. И словно спохватившись, добавляет: – Обещаю.
Падающая звезда мелькает в небе, я указываю на нее и кричу: «Смотри!», но Лили не успевает обернуться и не видит ее.
Бледный шрам, яркий шрам, первый, что увижу сам
Свет полной луны вливается в открытый люк, укрывает голубоватой пеленой каюту под палубой. Пожалуй, «пелена» – слишком громко сказано. Наверное, мое настроение объясняется виски, а не луной. Но я все-таки снова наполняю свой стакан на два пальца. Мне следовало расходовать выпивку экономнее, но сейчас меня тянет на этот целебный бальзам с дымным привкусом.
Я раздеваю Лили перед сном, то есть расстегиваю спасательный жилет, который по моему настоянию она носит постоянно с тех пор, как я впервые почуял поблизости осьминога. Подняв голову, Лили не сводит с меня пытливого взгляда.