Заглядываю в кухню из-за угла: Лили в своей лежанке, в своей базе, – лежит на боку, как я положил ее не меньше получаса назад. Отступаю в спальню, закрываю дверь и смотрю на счет еще пять минут. Тянусь за мобильником, который заряжается возле постели, и набираю номер для рядовых случаев. Кажется, с ним что-то не так, но набрать второй номер я никак не могу себя заставить. Цифры колют пальцы.
– Центр хирургической и экстренной ветеринарной помощи. У вас экстренный случай, или вы можете подождать?
Женский голос. Приветливый.
Я снова смотрю на счет и еще раз на телефон. А разве я набрал номер не для рядовых случаев? Вроде бы его.
– Могу подождать.
Чем дольше я жду, тем больше происходящее теряет сходство с реальностью. Я уже не могу облечь в слова цель моего звонка. Да, я могу подождать. Продержите меня в режиме ожидания вечно. Я поживу здесь, разобью лагерь в вашей телефонной компании. Все лучше, чем так. Везде лучше, чем там, где я сейчас.
Музыки в режиме ожидания нет. Только слабый, но почему-то оглушающий гул. Может, просто кровь у меня в ушах, раздувшиеся капилляры, питающие мои слуховые проходы.
– Спасибо за ожидание.
Мой язык прилипает к небу.
– Могу подождать.
Смутно понимаю: я говорю что-то не то.
Но на самом деле то, что надо.
– Чем могу помочь?
Я делаю вдох. Выдох.
– Насчет моей собаки. У нее… образование, – я не говорю «осьминог». – В мозге. От него судороги. Ее держат на таблетках. Операции не будет. Мы решили не соглашаться на операцию. Кажется, у нее деменция. Она даже стоять на ногах не может. По-моему, ее уже со мной нет. По-моему, это конец.
Я комкаю счет в потной ладони. И вспоминаю фокус, которому научила меня бабушка в детстве: надо скомкать бумажку, содранную с соломинки для питья, потом капнуть на нее воды и смотреть, как она расправляется, извиваясь, будто червяк. Я мог бы показать почти такой же фокус со скомканным счетом и собственным потом.
Почти.
Моей бабушки больше нет.
Моего детства больше нет.
Волшебства больше нет.
Я делаю вдох. Выдох. И еще раз.
Делаю две попытки заговорить, и каждый раз у меня срывается голос.
Слов у меня больше нет.
Я прикусываю язык и от боли наконец обретаю дар речи.
– С кем можно поговорить насчет усы?…
Замешательство на другом конце провода.
– Насчет усы?
Я поджимаю живот и выталкиваю из себя это слово:
– Усыпления.
10:00
Женщина на телефоне спросила, когда мы подъедем, и я сумел выговорить лишь «сегодня». Я сажусь на пол рядом с Лили и осторожно перекладываю ее к себе на колени.
– Чего бы тебе хотелось, мышонок? Если можно было бы выбирать, что угодно?
Лили старается подмигнуть, но все равно видно, что ей больно. После секундной паузы она неуверенно облизывается.
– Хочешь, наверное, курятины с рисом, – да, фасолинка? Но курятина с рисом – это когда ты болеешь, а ты не больна, с тобой все в полном порядке. Просто тебе больно, но боль скоро кончится, так что выбирай, что захочешь. Что-нибудь получше.
Лили кивает и кладет подбородок мне на колено.
– Что угодно. Только скажи.
На мои легкие давит тяжкий груз. Почти невозможно дышать. А когда я все-таки делаю вдох, кислород насыщен колючей болью.
– Знаю! – Я с трудом сдерживаю слезы. – Арахисовая паста. Хочешь пасты? Ты же так ее любишь.
Лили не возражает, поэтому я медленно встаю, несу ее к кухонному шкафу, достаю арахисовую пасту и сажусь к столу. Осторожно снимаю крышку. Банка только что начата, я держу ее под носом Лили. Проходит немало времени, прежде чем она наконец узнает сладкий запах арахиса, сахара и масла, и реагирует на него. Медленно поднимает голову. Лижет воздух. Я помогаю ей сунуть нос в банку, чтобы она сама добыла свое лакомство.
– Ешь, сколько захочешь. Хоть всю банку.
Она тычется в пасту, но от слабости почти не ест. Питается духом арахисовой пасты. Я набираю немного на палец и даю ей слизнуть. И вспоминаю прикосновения ее языка, когда она была еще молодой. Нежные и шершавые одновременно. Как она вылизывала мне руку, точно в трансе, и как это продолжалось бесконечно, пока я не отвлекал ее чем-нибудь, – словно перезагружал зависший компьютер.