Ради него стоило явиться на свидание.
Он из Нового Орлеана. Раньше был репортером теленовостей в Лас-Вегасе, и я удивляюсь, узнав об этом, потому что волосы у него кудрявятся и развеваются на ветру, и вообще он похож на поэта, чье имя носит, и ни капельки – на репортера теленовостей, по крайней мере, с моей точки зрения. Он дядя, как и я. Близок со своей матерью, а с отцом – нет. Опечален смертью Уитни Хьюстон.
Обожает собак.
– Ты когда-нибудь бывал влюблен? – спрашивает Байрон.
Я молчу, думая о Лили, хоть и понимаю, что он не это имеет в виду. Потом отвечаю «да», потому что это правда, даже если бы не было Лили. Мне даже удается спрятать вспыхнувшую боль.
– А ты?
Он смущенно смотрит себе под ноги.
– Кажется, нет, – и он добавляет с надеждой: – Пока нет.
Я узнаю выражение у него на лице – он выглядит, как человек, повидавший немало… свиданий, и я восхищаюсь его способностью сохранять надежду.
– Долго продолжались твои предыдущие отношения? – спрашивает он.
– Шесть лет.
– Как они закончились?
Я отвечаю не сразу.
– Извини, что спросил.
– Ничего, – говорю я. – Их закончил я.
– Почему? – И он смущенно усмехается: – Мне свойственна прямолинейность.
Смотрю на него и оцениваю преимущества нескольких возможных реплик, а потом решаю, что на прямоту надо отвечать прямотой.
– Потому что я считал, что заслуживаю лучшего отношения.
– ТЫ! МОЛОДЕЦ!
Я оглядываюсь по сторонам, гадая, неужели кто-то устроил жестокий розыгрыш. Не знаю, что я рассчитываю увидеть, – может, осьминога в человеческом облике, сидящего на расстоянии пяти столиков от нас, потягивающего латте со льдом и салютующего мне щупальцем. Но осьминог мертв, я точно знаю. И вряд ли это розыгрыш – просто он такой, этот парень.
– Когда ты узнал, что все кончено? – спрашивает он.
– Перед выборами, когда решался вопрос насчет принятия закона о гомосексуальных браках в Калифорнии, он заговорил о женитьбе. Внутренне я был настолько против того, чтобы связать с ним свою жизнь, что уже подумывал отдать свой голос за признание браков между геями незаконными и за лишение гомосексуалистов всех основных гражданских прав, лишь бы избежать неловкого разговора у себя дома.
Байрон смеется.
– Видимо, тогда я и понял, что все кончено, – я накрываю ладонью его руку. Не знаю, зачем, – и этот жест выглядит не совсем естественным, хотя и неестественным его не назовешь, – разве что мне просто хочется дотронуться до его кожи. Она гладкая, слегка загорелая, от нее ощущения, как от лета, – знакомого, теплого и приятного. Такой была моя кожа в первые дни плавания на «Рыбачить не вредно», до того, как она просолилась, обгорела на солнце и начала шелушиться.
– Через три года после этого мы расстались.
Я откидываюсь на спинку стула и тонко улыбаюсь. Отношения – сложная штука, иногда объяснить их постороннему просто невозможно.
– Сам не верю, что взял и выложил тебе все разом.
– ДА! ТЫ! ЖИВЕШЬ! ПОЛНОЙ! ЖИЗНЬЮ!
Уже в третий раз. Нет, мне не померещилось.
А вот и ты.
На этот раз сердце сбивается с ритма. Я смотрю на наши руки, которые по-прежнему соприкасаются, и он не делает попытки убрать свою или отстраниться.
Все, что находится вокруг меня – стол из красного пластика, розовый йогурт, синее небо, зеленые овощи на рынке, – становится ярким, как в цветном кино, словно солнце выглянуло из-за тучи. Я живу полной жизнью.
– За честность во всем, – добавляет Байрон, поднимая свой стаканчик с йогуртом, будто произносит тост.
Я убираю руку, придвигаю ее ближе к себе, и мне сразу недостает тепла его руки, его тепла. Честность во всем. Надо положить руку на прежнее место. Туда, куда ее тянет. Этому научила меня Лили. Жить настоящим. Не скрывать внезапную симпатию.
Я вдруг понимаю, что уже некоторое время молчу.
– А ты знаешь, что у осьминога три сердца?
Едва я выпаливаю это, как понимаю, что выгляжу, как тот парнишка из «Джерри Магуайера». «А ты знаешь, что человеческая голова весит восемь фунтов?» Надеюсь, мой вопрос прозвучал хотя бы отчасти так же мило.
– Нет, – блеск в глазах Байрона выдает любопытство – по крайней мере, я рассчитываю, что это именно оно, но даже если нет, я слишком увлекся изложением любопытных фактов, чтобы остановиться.
– Да, три. Одно называется главным, или системным, и оно выполняет почти те же функции, что и левая сторона человеческого сердца – гонит кровь по всему телу. Два другие – поменьше размерами, жаберные, потому что расположены ближе к жабрам, и они действуют, как правая сторона нашего сердца, то есть перекачивают кровь обратно.