Немец нанес старшине страшный удар в грудь, Краснов взвыл от боли, изо рта у него потекла кровь. Хельмут вырвал автомат, отшвырнул противника. Ощерив зубы в жуткой кровавой усмешке, красноармеец потянулся за наганом. Хельмут безжалостным пинком сломал ему локоть, сдернул пояс вместе с кобурой, быстро обыскал старшину.
Его и самого зацепило. Правый рукав тяжело набряк от крови. Ерунда, в мясо, кость не задета, а боль можно потерпеть. Скорее всего, сюда уже бегут из расположения, следовало подумать об этом сразу… Он вытащил нож из горла еврейки, вытер его об траву. Леля сидела на земле, обхватив голову руками.
Хельмут встряхнул ее, дождался, пока взгляд станет осмысленным. Какая она бледная и с каким страхом смотрит на него…
- Слушай меня, девочка, - скороговоркой заговорил «эдельвейс», держа Лелю за плечи. Он чувствовал, что ее начинает колотить дрожь. – Ты мне веришь?
Она кивнула.
- Ты сейчас уснешь. И…мне придется тебя ударить, но ты не почувствуешь.
- Да, - губы у нее прыгали, в глазах стояли слезы. – Хельмут, ты…
- Я все про себя знаю. – Он наклонился к ее губам, дождался когда Леля ответит на поцелуй, прижал ее к себе, скомкал волосы в кулаке. Хельмут целовал ее горячо, заставляя забыть об ужасной сцене, что только что разыгралась на этом яру, обо всем на свете позабыть. У него получилось. Когда у Лели сбилось дыхание, Хельмут мягко взял ее за шею, надавил…досчитал до десяти, подхватил обмякшее тело девушки, уложил на землю. И хлестко ударил по лицу. Из разбитой губы заструилась кровь…
Времени хватило еще закончить со старшиной.
- Беда, товарищ старший лейтенант! – Запыхавшийся боец хлопнул дверью.
- Толком говори, - Николаев шагнул из-за стола. – Беда у него!
Толком услышать ничего не удалось. Трое солдат, перебивая друг друга, принялись рассказывать. Как услышали выстрел, помчались на обрыв. Увидели немца над телом Самойловой, он пытался ее задушить. Открыли огонь. Фриц же взял и сиганул с утеса. Но это было не самое ужасное. Старшина Краснов мертв. И боец Фридман тоже.
Вот тебе, комроты, выкуси. Враг шляется в двух километрах от твоего расположения, а твои орлы ни сном, ни духом. Как старшину жаль – словами не передать. Вслух же сказал совсем другое:
- Спрыгнул с утеса? Там метров пятнадцать высота.
- У него к дереву веревка была привязана загодя, - пояснил сержант Малютин. - Уж мы караулили, но он в реку не сунулся, схоронился где-то в кустах. Да вы видели, там их уйма у берега, сам черт ногу сломит, да еще в темнотище такой.
Николаев обратил к нему посеревшее лицо.
- Значит, трех бойцов мы потеряли, так, выходит?
- Двух, товарищ старший лейтенант. Самойлова живая вроде. Мы ее в лазарет снесли. Повезло девахе, в рубашке родилась. Не успел фашист ее придушить.
Леля пролежала в лазарете сутки. Все это время Кирка, поменявшись дежурством, не отходила от подруги. Убедившись, что жизнь и здоровье красноармейца Самойловой вне опасности, медики переключили свое внимание на раненых. Кирка беспокоилась и оттого суетилась. Стащила с подруги гимнастерку, беспрестанно обтирала ей лицо влажной марлей, расчесала волосы, обработала ранку на губе.
- Филимонова, да очнется она, не страдай. Молодая, здоровая, что ей станется, - пожилая фельдшерица сунула Кирке в руки выстиранные бинты. – Помоги смотать, раз тут прописалась.
Кира очень надеялась, что это правда. Просто ей хотелось быть рядом, когда Леля откроет глаза, ей же, наверное, страшно будет. Хотя, глядя на безмятежное лицо подруги, связистка начинала подозревать, что на утесе не обошлось без Хельмута… Леля спала, дышала глубоко и ровно. Это совсем не было похоже на нервный обморок или тяжелое забытье.
Подумав о погибших на утесе бойцах, Кирка захлюпала носом. Очень жаль было Ривку, хоть Леля ее и недолюбливала. Раз заглянул комроты, тронул Лелю за безвольную ладонь.
- Не просыпается? Она теперь у нас одна снайпер. – И ушел.
А Леля вдруг возьми и открой глаза.
- Кирка?
Подруга чуть не задушила ее в объятиях.
- Лель, где болит? Пить хочешь? А есть? Ах, как я рада, что ты живая!